Ёжики.

Утро после бури началось с хруста в шее и онемевшей руки. Дайки проснулся от того, что его лицо было прижато к колючему ворсу спинки дивана, а всё тело кричало о мести за ночь, проведённую в противоестественной позе. Доминика спала, свернувшись в ещё более тугой клубок на оставшемся клочке пространства, её нога была бесцеремонно перекинута через его живот. Он осторожно, со стоном, высвободился, чувствуя, как кровь с неприятным покалыванием побежала по онемевшим конечностям. Из комнаты доносился ровный, спокойный храп Вероники. Мир. Хрупкий, но мир. Доминика проснулась от звука льющегося в кухне кофе. Она потянулась, её лицо исказила гримаса боли. — Чёртов диван, — простонала она, садясь и потирая шею. — У меня позвонки срослись в один. — Сама виновата, — парировал Дайки, ставя перед ней кружку с чёрным, как смоль, напитком. — Предлагал же пол. Цивилизованно. — Ага, а потом ты бы всю ночь ворчал, что холодно и пыльно. Она выпила кофе залпом, как лекарство, и встала, решительно потягивая мышцы. — Ладно. Сегодня у меня тренировка. И она, — Доминика кивнула в сторону закрытой двери, — едет со мной. Сидеть тут одной в депрессии я ей не дам. Дайки поднял бровь. — На волейбольную тренировку? Она что, тоже играет? — Нет. Но будет сидеть на скамейке и смотреть. Или делать задания, если захочет. Солнце, движение, люди — лучше, чем четырёхстенные размышления о вечном. Веронику пришлось будить почти силой. Девушка выглядела помятой и отстранённой, но уже без вчерашней агрессии. Она молча кивнула на предложение Доминики, приняла душ и натянула взятые у сестры спортивные штаны и толстовку. Дорога в университет прошла в тишине. Вероника смотрела в окно на незнакомый город, Доминика пила вторую кружку кофе из термоса, а Дайки, сидя за рулём, изредка бросал на неё оценивающие взгляды, словно проверяя, не треснула ли она за ночь. Университетский спортзал «Хосэй» в этот час гудел, как улей. Огромное пространство было разделено высокой сеткой пополам: на одной стороне шла разминка женской волейбольной команды под крикливые команды Конохары-сенсея, на другой — мужская баскетбольная сборная университета отрабатывала комбинации. Звуки ударов мяча о паркет, свистков и криков сливались в мощный, энергичный гул. Доминика, переодевшись в форму, указала сестре на скамейку запасных у стены, вручила ей наушники, бутылку воды и свой планшет с загруженными лекциями — «На всякий случай, если станет скучно». Сама же побежала присоединяться к своей команде. Вероника села, запутавшись в проводах наушников, и беспомощно уставилась на планшет. Интерфейс был на японском. Она вздохнула и просто стала наблюдать. За сеткой, на баскетбольной половине, царило своё движение. Дайки, уже размятый, отрабатывал стремительные проходы к кольцу, его «Звёздная вспышка» заставляла пасующих запаздывать на доли секунды. Рядом Кагами и Акаши разбирали какую-то тактическую схему. Кисе, как всегда, носился как угорелый, а Мурасакибара лениво забрасывал мячи из-под кольца одной рукой, другую заняв пакетиком с чипсами. Именно Кисе первым заметил новое лицо на скамейке. Его любопытство, естественно, не знало границ. Он что-то сказал Касамацу Юкио, указывая на Веронику. Тот, вечно страдальческий и скучающий, лишь покосился в ту сторону, но ничего не сказал. Тренировка волейболисток была интенсивной. Доминика, полностью погрузившись в процесс, отдавала все силы. Она не видела, как её сестра, сначала просто наблюдающая, постепенно начала следить за игрой — за чёткими передачами, мощными ударами, слаженной работой команды. На лице Вероники появилось что-то похожее на интерес. Во время одного из перерывов Вероника попыталась встать, чтобы поправить наушник, и неловко зацепилась ногой за сумку Доминики. Планшет выскользнул у неё из рук и с глухим стуком упал на паркет. Она быстро наклонилась, чтобы поднять его, и в этот же момент с другой стороны сетки к ней подошла тень. Касамацу Юкио, с безразличным лицом, перешагнул через невысокое ограждение, поднял планшет и протянул ей. Их взгляды встретились. Вероника, смущённая, пробормотала «спасибо» по-русски. Касамацу моргнул. Он явно не понял. Он посмотрел на планшет, потом на неё, и, кажется, решил, что у неё проблема с техникой. Он указал на планшет и на ломаном, медленном английском, с сильным акцентом, произнёс: — Broken? No... work? (Сломан? Не... работает?) Вероника удивлённо покачала головой. — No, it's... it's okay. Just fell, — она ответила на своём, тоже небезупречном английском. — Ah, — Касамацу кивнул, удовлетворённый. Он не уходил, стоя в неловкой прострации, словно чувствуя необходимость помочь дальше, но не зная как. — You... sister? — он кивнул в сторону площадки, где Доминика принимала подачу. — Yes. Sister. — Ah. — Ещё один кивок. Диалог иссяк. Касамацу постоял секунду, потом, словно вспомнив что-то важное, сунул руку в карман спортивных штанов, вытащил нераспечатанную пачку какого-то спортивного геля и неловко протянул ей. — For... energy. If tired. (Для... энергии. Если устала.) Вероника, окончательно сбитая с толку такой заботой от мрачного на вид парня, взяла пачку. — Thank you. — Mhm. — Касамацу кивнул в последний раз, развернулся и, стараясь выглядеть как можно более незаметно, вернулся на свою половину зала, где Кисе уже встречал его восторженным шёпотом и тычками в бок. Вероника возвышалась над Касамацу парой сантиметров, и её рост, чуть переваливавший за 180 см, был для многих маленьким открытием. Доминика и сама считалась высокой, но её младшая сестра, оказывается, всё ещё росла — эта деталь не ускользнула от внимания команды. Вероника смотрела ему вслед, потом на пачку геля в руке, и на её губах дрогнула первая за последние сутки настоящая, лёгкая улыбка. Всё здесь было странным: язык, люди, спорт. Но этот угрюмый парень с плохим английским, пытавшийся помочь с планшетом и вручивший ей гель просто потому, что она «сестра Доми»... в этой странности было что-то неожиданно милое. Доминика, вернувшись на перерыв и увидев сестру с гелем и задумчивым выражением лица, только хмыкнула. — Что, Касамацу решил подкатить? Мир определённо сошёл с ума. — Он просто... помог, — пожала плечами Вероника, пряча гель в карман. — Тогда ладно, — Доминика наклонилась к ней, понизив голос. — Он хороший парень. Но если Кисе начнёт его донимать из-за тебя — дай знать. Я с ним разберусь. — Не надо, — быстро сказала Вероника, и Доминика с удивлением отметила лёгкий румянец на её щеках. Интересно. Кисе, вечно бдительный к любым изменениям в эмоциональной погоде своих друзей, тут же уловил странную напряжённость в обычно апатичном поведении Касамацу. Тот, вместо того чтобы слоняться по залу с видом вечно страдающего от скуки философа, теперь периодически бросал взгляды через сетку, будто проверял, не испарилась ли рыжеволосая фигура на скамейке. Тренировка продолжилась. А на баскетбольной половине Касамацу, делая вид, что полностью поглощён упражнениями на дриблинг, украдкой ещё пару раз бросил взгляд на скамейку, где сидела высокая рыжеватая девушка с серьёзным лицом, которая теперь иногда поглядывала не на сестру, а через сетку, на их сторону зала. Дайки, заметив этот немой обмен взглядами, только усмехнулся про себя, отрабатывая бросок. Похоже, японский «семейный ад» обзаводился новыми, неожиданными участниками. И, кто знает, может, это было даже к лучшему. Тренировка закончилась, и спортзал начал пустеть. Вероника осталась сидеть на скамейке, разбираясь в проводах наушников. Рядом с ней неожиданно опустился Касамацу — молча, как тень, оставив между ними почти метр дистанции. Он не смотрел на неё. Просто сидел, уставившись в противоположную стену, будто размышляя о вечном. Вероника украдкой посмотрела на него — угрюмый, с резкими чертами лица, в руках он крутил пустую бутылку из-под спортивного напитка. Через пару минут тишины Вероника решилась. Она взяла телефон, открыла переводчик и набрала фразу на своём корявом английском: **«Your team plays good. Fast.»** Она протянула ему телефон. Касамацу медленно перевёл взгляд на экран. Прочитал. Понял, кажется, не сразу. Потом кивнул, один раз, коротко. **«Yes.»** Больше ничего. Он вернул телефон. Вероника не сдавалась. Снова набрала: **«You play long time? Many years?»** Касамацу снова прочитал. Нахмурился. Пальцем ткнул в слово «long». Потом в слово «time». Понял. **«Yes. Since school.»** Это было уже целое предложение. Прогресс. В этот момент мимо пробежал Кисе, уже переодетый. Увидев их, он замер как вкопанный, глаза округлились. — О-о-о! — прошептал он драматично. — Юкио социализируется! Через цифрового посредника! Это надо задокументировать для истории! Но он не подошёл, только сделал снимок на телефон издалека (со вспышкой, конечно же) и умчался, видимо, делиться новостью. Веронику его выходка рассмешила. Она снова взяла телефон и набрала, показывая Касамацу: **«Your friend is funny.»** Касамацу взглянул в сторону скрывшегося Кисе, и на его лице на миг мелькнуло нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку. **«Yes. Funny. Loud.»** — набрал он в ответ в своём собственном телефоне и показал ей. Его английский был на уровне «ткни-пальцем-в-словарь», но суть передавал. Вероника улыбнулась. **«I understand. I have a sister. Also loud sometimes.»** Она кивнула в сторону Доминики, которая в дальнем углу зала что-то горячо обсуждала с тренером. Касамацу посмотрел туда, потом обратно на Веронику. **«I see.»** — набрал он. И после паузы, с видимым усилием: **«She strong. Your sister.»** **«Yes,»** — согласилась Вероника. **«Too strong sometimes.»** Признание далось нелегко, но в нём была правда. Они сидели в тишине, но она уже не была неловкой. Это было молчание взаимопонимания, прерываемое только тихим щелканьем клавиш и протягиванием телефонов туда-сюда. Касамацу вдруг что-то вспомнил. Он потянулся к своему рюкзаку, вытащил оттуда пачку того самого спортивного геля и протянул ей. **«For you. Energy.»** Вероника взяла, улыбнувшись шире. **«Thank you. Again.»** Он кивнул и, казалось, на этом собирался закончить. Но вместо того чтобы встать, он снова взял телефон. Долго и сосредоточенно что-то набирал, несколько раз стирал. Наконец показал. Фраза была кривой, с диким порядком слов, но читаема: **«You come Japan how long stay?»** Вероника поняла. **«One week. Maybe more. Problems at home.»** Она не стала врать. Касамацу прочитал, его брови слегка сдвинулись. **«Sorry.»** — набрал он просто. **«It’s okay.»** — ответила она, и это тоже была правда. Сейчас, в этой тихой углу зала, с этим странным молчаливым парнем, который пытался говорить через телефон, было действительно чуть легче. Их немой диалог прервали шаги. К ним подошли Доминика и Дайки. — Ну что, нашли общий язык? — спросила Доминика, глядя на телефоны в их руках. — Буквально, — фыркнул Дайки. — Через переводчика. Самый романтичный способ общения. Вероника пожала плечиками, но не отрицала. Касамацу просто спрятал телефон, сделав вид, что его здесь вообще нет. — Кисе уже всю раздевалку оповестил, что вы тут «строчите друг другу цифровые послания», — сказал Дайки. — И, как водится, загорелся идеей. Хочет всех на ужин потащить. Вероника перевела взгляд на сестру. Доминика вздохнула, но кивнула. — Ладно. Но только если он ведёт себя прилично. И если… — она посмотрела на Касамацу, — если Юкио не против. Все посмотрели на Касамацу. Он замер, будто дикий зверь в свете фар. Потом его взгляд скользнул по Веронике, которая смотрела на него с лёгким любопытством, без давления. Он очень медленно, очень неохотно кивнул. Один раз. — Отлично! — раздался голос из-за угла. Оттуда выскочил Кисе, явно подслушивавший. — Значит, сбор через час у главных ворот! Я уже всё организовал! Будет весело, культурно и с минимальным использованием слов! Идеально для нашей новой интернациональной компании! Он схватил Касамацу под руку и потащил прочь, что-то быстро объясняя на бегу. Касамацу, бросая последний безнадёжный взгляд на Дайки, позволил себя увести. Дайки покачал головой, глядя им вслед. — Ну вот, — сказал он Доминике. — Ваш семейный визит только начался, а уже обрастает новыми персонажами. И один из них — главный по организации ненужных мероприятий. Доминика посмотрела на Веронику, которая с лёгкой, почти незаметной улыбкой смотрела вслед удаляющемуся Касамацу. Потом на пачку геля, которую та всё ещё держала в руках. — Знаешь, — тихо сказала Доминика. — Может, и не самые ненужные. Тишина в квартире после насыщенного дня была обманчивой. Доминика, уставшая, но довольная тем, как прошёл день, готовила чай на кухне, когда её ухо уловило странный звук из гостиной — сдавленное, быстро приглушённое хихиканье. Она медленно подошла к дверному проёму. Вероника сидела, скрючившись в углу дивана, уткнувшись в экран телефона. Свет от него освещал её лицо, на котором играла не то улыбка, не то гримаса смущения. Пальцы быстро стучали по стеклу. — Вер? — спросила Доминика, и её сестра вздрогнула, чуть не выронив аппарат. — С кем это ты так оживлённо общаешься в десять вечера? Неужто Аня уже разузнала о твоём прилёте и засыпает тебя сплетнями? — Нет, нет, — слишком быстро ответила Вероника, прижимая телефон к груди. Её щёки порозовели. — Это… просто… интересное приложение. — Приложение, от которого краснеешь? — Доминика села напротив, протянула руку. — Покажи-ка. Мало ли, скачала какую-нибудь шпионскую программу. Вероника замялась, но увидев настойчивый взгляд старшей сестры, сдалась. Она медленно протянула телефон. На экране был открыт мессенджер. И последние сообщения не оставляли сомнений. Сверху светилось имя: **«Касамацу Юкио (баскетбол)»**. Переписка была короткой, обрывистой, словно два робота пытались завязать беседу. Но её содержание заставило Доминику приподнять бровь. **Касамацу (21:47):** You get home safe? (Ты добралась домой благополучно?) **Вероника (21:48):** Yes. Thank you. Sister drive. (Да. Спасибо. Сестра вела.) **Касамацу (21:50):** Good. Kise loud. Sorry. (Хорошо. Кисе громкий. Извини.) **Вероника (21:52):** It okay. He funny. (Всё в порядке. Он смешной.) **Касамацу (21:55):** [Изображение] **Касамацу (21:55):** Gym now. Empty. Quiet. (Зал сейчас. Пустой. Тихо.) Доминика увеличила картинку. Это была фотография, сделанная, судя по всему, с того самого места, где сидела Вероника. Пустой баскетбольный паркет, залитый сумеречным светом из высоких окон. Скамейка запасных, на которой валялась одинокая бутылка воды. Снимок был простым, но в нём была странная, меланхоличная атмосфера. Следом шло еще одно сообщение, отправленное пару минут назад: **Касамацу (22:01):** You draw? (Ты рисуешь?) **Вероника (22:03):** Little. Not good. (Немного. Не очень.) **Касамацу (22:04):** Can see? If want. (Можно посмотреть? Если захочешь.) Доминика медленно опустила телефон, глядя на сестру, которая сгорала от стыда и чего-то ещё — смущённого ожидания. — «Можно посмотреть?» — процитировала Доминика, и уголки её губ дрогнули. — Юкио, оказывается, не только молчун, но и… любопытный товарищ. И фотограф-любитель. — Доми, не надо так, — пробормотала Вероника, отворачиваясь. — Он просто… вежливый. Помог с планшетом. Спросил, добралась ли. — Вежливый, — протянула Доминика, пролистывая переписку ещё раз. — Он отправил тебе фото пустого зала, потому что понял, что тебе, наверное, там было неуютно и шумно. Он спросил про твоё рисование. Вер, это не просто вежливость. Это… внимание. Очень тихое, очень осторожное. От человека, который, кажется, слова лишнего не любит. Она вернула телефон. Вероника взяла его, словно хрупкую реликвию. — Он просто странный. Как и все тут. — Странный — да, — согласилась Доминика, вставая. Доминика ушла на кухню допивать чай, оставляя сестру наедине с её мыслями и новым сообщением, которое, возможно, уже пришло от того самого «странного» парня с тихим залом и неожиданно внимательным взглядом. В воздухе витало новое, хрупкое чувство — не страха или боли, а простого, подросткового смущения и зарождающегося интереса. И Доминика, к своему удивлению, поняла, что это её совсем не раздражает. Наоборот. Через полчаса после того, как Доминика оставила Веронику с её телефоном, в дверь постучали. Три резких, уверенных удара. Даже не глядя, Доминика знала, кто это. Дайки стоял на пороге, и его внешний вид заставил её на мгновение замереть. Вместо привычной чёрной толстовки или спортивной куртки на нём была тёмно-серая рубашка из тонкой шерсти, расстёгнутая на две пуговицы, и новые, явно только что надетые тёмные джинсы. Волосы были чуть более уложены, чем обычно. Он выглядел собранно. И от этого неестественно. — Готовься, — бросил он без предисловий, переступая порог. — Выходим. Сидеть тут ещё один вечер — последнее дело. В его голосе звучала привычная команда, но в интонации Доминика уловила лёгкую напряжённость. Он не смотрел ей прямо в глаза, а его левая рука была сжата в кулак у бедра. — Выходим куда? — спросила она, скрестив руки. — В ближайший бар, где ты будешь пить пиво и смотреть спорт, а я буду слушать твои саркастичные комментарии? — Нет, — ответил он чуть резче, чем планировал, и поправил манжет рубашки. — В ресторан. Нормальный. У меня… забронирован столик. От этих слов в квартире повисла тишина. Даже Вероника оторвалась от телефона и уставилась на Дайки широко раскрытыми глазами. — Ресто… — начала Доминика, но он перебил. — Да, ресторан. Там едят, разговаривают. Всё как у людей. Бери что-нибудь элегантное. Или как там. — Он мотнул головой в сторону её комнаты, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Доминика обменялась с сестрой взглядом, полным немого вопроса. Вероника первая опомнилась и слабо улыбнулась. — Идите, идите, — зашептала она по-русски. — Я останусь. Устала. И вам, наверное, стоит побыть вдвоём. Без третьего лишнего. — Ты не лишняя, — автоматически возразила Доминика, но Вероника покачала головой. — Я серьёзно. Мне нужно осмыслить день. И пообщаться. — Она снова взглянула на телефон, и румянец выступил на её щеках. — Идите. Развейтесь. Мне тут хорошо. Дайки, не понимая русского, уловил общий смысл по тону и кивку. — Она права, — буркнул он. — Взрослые люди иногда проводят время отдельно. Веди себя прилично, не открывай никому, — это он уже сказал Веронике, глядя прямо на неё. Та кивнула, испуганно-почтительно. Двадцать минут спустя Доминика, в простом, но элегантном чёрном платье, которое она надела с внутренним содроганием, вышла в прихожую. Дайки, дожидаясь, стоял спиной, разглядывая её книжную полку с видом искусствоведа. Он обернулся, и его взгляд на секунду задержался на ней, мелькнуло что-то неуловимое — одобрение? растерянность? — и тут же было спрятано под привычной маской скуки. — Ну пошли, — сказал он, открывая дверь. Их ждал не его привычный Lexus, а такси — чёрное, бесшумное. Дайки назвал адрес водителю — район Гиндза, один из самых дорогих и пафосных в Токио. В салоне пахло кожей и дорогим освежителем воздуха. Они ехали в полном молчании. Дайки смотрел в окно, его пальцы нервно отбивали ритм на колене. Доминика чувствовала, как её собственное сердце колотится с непривычной силой. Всё это было так странно, так не в их стиле. Ресторан оказался тем местом, куда ведут по мраморному полу меж высоких колонн. Приглушённый свет хрустальных люстр, тихая живая музыка — пианино где-то в глубине зала, безупречные скатерти и официанты в смокингах, скользящие как тени. Воздух был густым от запахов изысканной еды и дорогого парфюма. Их провели к столику у огромного панорамного окна с видом на ночной город. И именно тогда Дайки нервно кашлянул и протянул «что-то» Доминике. Это был букет. Но не маленький скромный пучок, а большая, сложная композиция. Белоснежные каллы с их изящными изгибами, нежно-розовые пионы, уже начавшие распускаться, веточки эвкалипта с серебристым отливом и несколько глубоких бордовых, почти чёрных роз для контраста. Всё это было собрано в воздушную, асимметричную композицию, обёрнутую в грубоватую, но дорогую крафтовую бумагу и перевязанную широкой шёлковой лентой цвета слоновой кости. Букет был поразительно красив. И абсолютно чужд. Доминика взяла его, ошеломлённая. Вес, аромат — всё кричало о невероятной стоимости и тщательном выборе. — Дайки… — начала она, не зная, что сказать. — Цветы, — отрезал он, отводя взгляд и садясь. — Говорят, это полагается. Официант тут же появился с хрустальной вазой, принял букет и унёс водружать его на отдельный постамент неподалёку. Теперь эта ботаническая фантазия красовалась рядом с ними, как немой свидетель их неловкости. Их неловкость стала почти физической. Меню, больше похожее на арт-бук, было написано на французском с пояснениями на японском. Дайки изучал его с нахмуренным лбом, будто пытаясь расшифровать шпионское донесение. Его пальцы слегка дрожали, когда он перелистывал страницу. Доминика, в свою очередь, чувствовала, как платье вдруг стало ей мало, а высокие каблуки — орудием пытки. Она ловила на себе взгляды других посетителей — элегантных, привыкших к такой обстановке. Они с Дайки выглядели здесь инопланетянами, пытающимися изобразить людей. Официант подошёл принять заказ. Дайки, не глядя, ткнул пальцем в первое попавшееся название. — Это. Доминика поступила так же. — И я то же самое. Когда официант удалился, тишина снова сгустилась. Звук ножа, скользящего по тарелке за соседним столиком, казался оглушительным. Дайки выпил залпом свой ледяной стакан воды. — Здесь чертовски тихо, — прошипел он, не глядя на неё. — И видно каждого, — добавила Доминика, чувствуя, как горит шея. — Будто мы на выставке. — Зачем они поставили эти цветы так близко? — буркнул Дайки, кивнув на свой же букет. Их еда пришла — изысканные, крошечные порции, украшенные съедобными цветами и пенками. Дайки посмотрел на свою тарелку с видом человека, которому подсунули инопланетный организм. Он взял вилку, неуверенно кольнул что-то, попробовал. Его лицо ничего не выразило, но в глазах промелькнула чистая, неподдельная тоска. Доминика тоже откусила кусочек. Еда была, без сомнения, великолепной. И абсолютно безвкусной для неё в данный момент. — Я не могу, — вдруг выдохнула она, отставляя вилку. — Я тоже, — мгновенно согласился Дайки, с облегчением отодвигая свою тарелку. Он поймал взгляд официанта, сделал резкий взмахивающий жест, достал из кармана толстую пачку наличных, сунул несколько в кожаную папку со счётом, не глядя на сумму, и встал. — Всё. Я сдаюсь. Пошли. Он прошёл к постаменту, схватил свой огромный, нелепый в этой ситуации букет, взял Доминику за локоть и повёл её к выходу, оставив за собой лёгкий шок у обслуживающего персонала и пары удивлённых посетителей. На улице прохладный ночной воздух ударил в лицо, как благословение. Они остановились, переводя дух. Дайки всё ещё сжимал букет, который теперь казался просто огромным и ненужным грузом. — Чёрт, — выдохнул он, глядя на цветы с искренним отвращением. — Какая же это была идиотская затея. В этот момент мимо них, смеясь и обнявшись, прошла молодая парочка — студенты, в простых куртках, с сияющими глазами. Девушка восхищённо ахнула, увидев букет. Дайки, не раздумывая ни секунды, шагнул вперёд и почти сунул композицию ей в руки. — Держите. Поздравляю с чем-нибудь, — пробормотал он. Девушка и парень замерли в полном недоумении, разглядывая роскошные цветы, а затем исчезающие в ночи спины дарителя и его спутницы. Дайки уже шёл прочь, увлекая Доминику за собой, его шаги были быстрыми, решительными. — Куда? — спросила она, едва поспевая. — Куда угодно. Только подальше от всей этой мишуры. Они шли без цели, сворачивая в узкие переулки, пока не вышли к краю большого городского парка, того самого, где они иногда гуляли. Здесь, у входа, в крохотной, освещённой жёлтым светом будке, ещё работал киоск. Надпись гласила: «Закуски. Напитки. Хот-доги». А среди банок с пивом и соками Дайки вдруг увидел знакомые коричневые стеклянные бутылки с кириллицей — «Хлебный квас». Рядом, в тепловом шкафчике, лежали румяные, пышные пирожки. Он подошёл, указал на квас и пирожки, протянул купюру. Через минуту вернулся с двумя запотевшими бутылками и двумя огромными пирожками, завёрнутыми в жирную бумажную салфетку. На сей раз без лишних слов они уселись на первую попавшуюся старую деревянную скамейку в тени большого платана. Доминика развернула салфетку. Пирожок был огромным, тёплым, от него шёл дурманящий запах жареного теста, картошки и лука. Она откусила. Горячий, жирный, невероятно простой и невероятно вкусный. Она запила глотком кваса — холодного, терпкого, с лёгкой горчинкой. И тут её прорвало. Сначала это был сдавленный смешок, потом фырканье, а потом — громкий, раскатистый, совершенно неконтролируемый смех. Она смеялась так, что слезы выступили на глазах, держась за бок. Дайки, с полным ртом, сначала смотрел на неё, затем его собственные плечи затряслись. Он поперхнулся, откашлялся, и его сдержанный, хриплый хохот слился с её смехом. Они смеялись, как сумасшедшие, на пустой парковой аллее, среди ночи. — Мы… — выдохнула Доминика, едва выговаривая слова. — Мы только что сбежали из ресторана за две сотни тысяч иен, чтобы есть пирожки на лавочке за три доллара! — И отдали букет… — Дайки, давясь от смеха, вытер глаза. — Букет, который выбирал целый час какой-то случайной девчонке! Я даже не посмотрел, сколько он стоил! — А твоё лицо, когда ты смотрел на эту тарелку с «воздушным муссом из улиток»! — захохотала Доминика. — Ты смотрел на неё, как на личное оскорбление! — Потому что это им и было! — Он откинулся на спинку скамейки, его смех постепенно стихал, переходя в довольное хихиканье. — Какие же мы идиоты. Серьёзно. Самые большие идиоты в Токио. — Но знаешь что? — Доминика допила последний глоток кваса и посмотрела на него. Её лицо было раскрасневшимся от смеха, глаза сияли. — Это было лучше. В миллиард раз лучше, чем любой ресторан. Потому что это — мы. Настоящие. Не те, кем мы должны быть по чьему-то мнению. Дайки перестал смеяться. Он смотрел на неё — растрёпанную, с каплей жира в уголке губ, сияющую. Он медленно протянул руку, большим пальцем стёр ту самую каплю. — Да, — просто сказал он. Его голос был низким и тёплым. — Это мы. Два придурка, которые не знают, как быть «нормальными». И, кажется, это меня устраивает. Они доели пирожки, сидя плечом к плечу в тишине, которая теперь была уютной, а не тягостной. Где-то вдалеке гудел город, а здесь, на их старой скамейке, пахло квасом, тестом и простым, ничем не прикрытым счастьем от того, что можно быть собой — неловким, неумелым, но вместе. И это было самым честным и самым лучшим свиданием из всех возможных. Тишина в квартире была обманчивой. Вероника сидела, скрючившись в углу дивана, с телефоном в руках. Экран освещал её сосредоточенное лицо, на котором то вспыхивали лёгкие улыбки, то появлялось выражение сомнения. Разговор, начавшийся с осторожных расспросов, постепенно набирал обороты. Инициатором неловких, но милых шагов всё чаще выступал Касамацу. **Касамацу (22:10):** Your profile picture… cat in your home? (Твоя аватарка… это твой кот дома?) **Вероника (22:11):** Yes. Arkadiy. He is old and grumpy. Like me sometimes. (Да. Аркадий. Он старый и ворчливый. Как я иногда.) **Касамацу (22:13):** Not grumpy. You smile in gym. Nice smile. (Не ворчливая. Ты улыбалась в зале. Хорошая улыбка.) Вероника почувствовала, как тепло разливается по щекам. Он заметил. **Вероника (22:14):** You not smile much. Look very serious. (Ты не очень улыбаешься. Выглядишь очень серьёзно.) **Касамацу (22:16):** Hard to smile with Kise screaming in ear. But… maybe try more. (Трудно улыбаться, когда Кисе орет в ухо. Но… может, попробую больше.) Пауза. Потом пришло новое сообщение, не текст, а фотография. На ней была его рука, держащая карандаш над блокнотом, и начало какого-то рисунка — угадывались контуры ветки дерева. Подпись: **「Practice. For quiet park drawing.」** (Практика. Для рисунка тихого парка.) Сердце Вероники ёкнуло. Он рисовал для их потенциальной прогулки. **Вероника (22:18):** You draw for me? (Ты рисуешь для меня?) **Касамацу (22:19):** For park. And… maybe for you. If you like. (Для парка. И… может, для тебя. Если понравится.) Эта осторожная двусмысленность заставила её смущённо прикусить губу. Флирт? Или просто вежливость? С Касамацу было невозможно понять. Именно в этот момент пришёл вопрос, от которого кровь застыла в жилах. **Касамацу (22:25):** You study at university here? Or just visit? (Ты учишься в университете здесь? Или просто в гостях?) Он первокурсник, но явно старше обычного первокурсника — может, даже его возраст около 22-23. Ей же всего шестнадцать. Пропасть. Не просто между школьницей и студентом, а между почти взрослой женщиной и девочкой. Паника застучала в висках. *Если скажу правду, всё кончится. Он отстранится. Будет видеть в меня ребёнка, сестрёнку своей девушки. А это… это уже не так.* Пальцы сами поползли по клавиатуре, плетя паутину лжи. **Вероника (22:27):** I study. Art history. Online mostly. From Russia. But now here for practice. (Я учусь. История искусств. В основном онлайн. Из России. Но сейчас здесь на практике.) **Касамацу (22:28):** Art history. Fits you. Sophisticated. (История искусств. Тебе подходит. Утончённо.) Он поверил. Облегчение смешалось с острым уколом стыда. Но она уже не могла остановиться. Нужно было подкрепить легенду. **Вероника (22:29):** Yes. I am 20. Needed break from studies. Family… situation. (Да. Мне 20. Нужен был перерыв от учёбы. Семейная… ситуация.) **Касамацу (22:31):** Understand. Difficult. You handle well. For 20… very strong. (Понимаю. Сложно. Ты хорошо справляешься. Для 20… очень сильная.) Его ответ был тёплым, полным уважения. Уважения к той, кем она не была. Веронике стало физически нехорошо, но оторваться было невозможно. Желая перевести тему и одновременно приблизиться к чему-то реальному, она набрала: **Вероника (22:33):** Tomorrow sister has long practice. I will be free. Your drawing… maybe see real park? Not just picture? (Завтра у сестры долгая тренировка. Я буду свободна. Твой рисунок… может, увидеть настоящий парк? Не только картинку?) Отправив, она зажмурилась. Это был отчаянный шаг. Ответ заставил себя ждать целых две минуты. Две мучительные, вечные минуты. Потом пришло уведомление. **Касамацу (22:35):** Okay. **Касамацу (22:35):** 3 pm. West gate of Yoyogi park. I… wait there. (3 часа дня. Западные ворота парка Йойоги. Я… буду ждать там.) **Касамацу (22:36):** If you change mind… no problem. Text me. (Если передумаешь… нет проблем. Напиши.) Его осторожность, его готовность дать ей путь к отступлению, растрогала её ещё больше. Всё это было так не похоже на наглых, самоуверенных парней, которых она знала. **Вероника (22:37):** I will come. I want to. (Я приду. Я хочу.) Она добавила смайлик с лёгкой улыбкой. На том конце снова была пауза. Долгая. Потом пришло сообщение, от которого у Вероники перехватило дыхание. **Касамацу (22:39):** Good. Me too. **Касамацу (22:39):** Sleep well, Вероника. Он написал её имя. Кириллицей. Он, должно быть, потратил время, чтобы найти, как это пишется, и скопировать буквы. Этот маленький, неуклюжий жест означал больше, чем любые слова. **Вероника (22:40):** Good night, Юкио. Она ответила, используя его имя, и отправила. Затем откинулась на подушки, прижимая пылающее лицо к прохладному чехлу телефона. Она только что солгала о самом главном. Договорилась о встрече с парнем, который думал, что она взрослая студентка. И всё, что она чувствовала, — это лихорадочное волнение, смешанное с леденящим душу страхом разоблачения. Завтра в три она увидит его. А пока что ей предстояло провести ночь в компании своей совести и выдуманных двадцати лет. Дверь открылась, и в квартиру вплыла пара — Доминика, слегка шатающаяся от смеха и снятых каблуков, и Дайки, с привычной полуухмылкой, но с необычно мягким взглядом. Они ещё были в ауре своего абсурдного, но идеального свидания, когда заметили Веронику. Девушка сидела посреди дивана в позе сжавшегося ёжика, лицо было бледным, глаза красными от слёз, а в руках она сжимала телефон, будто тонущий — соломинку. — Вер? Что случилось? — Улыбка мгновенно сошла с лица Доминики. Она бросила сумочку и подошла к сестре. Дайки остался в дверном проёме, его взгляд стал оценивающим и острым. Вероника подняла на них широко раскрытые, полные ужаса глаза. — Я всё испортила, — выдохнула она хриплым шёпотом. — Всё. Он никогда больше не захочет со мной разговаривать. — Кто «он»? — спросил Дайки ровным тоном, хотя ответ был очевиден. — Касамацу, — прошептала Вероника. И затем слова полились потоком, сдавленные, путаные. — Мы так много переписывались… Он такой тихий, и добрый, и он нарисовал для меня парк… и спросил про учёбу… и я сказала, что учусь в университете, что мне двадцать… а мне шестнадцать! И потом… потом я такая дура, я позвала его завтра в парк погулять, и он согласился! Она замолчала, задыхаясь, и снова разрыдалась. — Я влюбилась в него. С первого взгляда, там, в зале. Когда он подал мне планшет. И теперь всё кончено, потому что я соврала! В комнате повисла тяжёлая тишина. Доминика смотрела на сестру со смесью жалости, ужаса и «я-же-говорила». Дайки же, к её удивлению, не стал хмуриться или читать нотации. Уголок его рта дрогнул. — Ну надо же, — произнёс он, и в его голосе прозвучала не саркастичная, а почти… одобрительная нотка. — Наша маленькая Вероника не только влипла в историю, но и сама назначила свидание. Без всяких намёков и полутонов. Решительная. — Дайки, это не смешно! — шикнула на него Доминика. — Она соврала о четырёх годах! И они даже нормально поговорить не могут! У них общение — это тыканье в переводчик! Это катастрофа! — А по-моему, отлично, — парировал Дайки, закидывая руки в карманы. — Сначала тыканье в переводчик, потом друг в друга, – девушка стукнула его по плечу. — Но ложь! — настаивала Доминика. — Он думает, что перед ним взрослая студентка, а не школьница с семейными проблемами! Вероника смотрела на Дайки, как на спасителя, уловив в его тоне не осуждение, а странную поддержку. — Ложь — дело поправимое, — пожал плечами Дайки. Он подошёл к мини-бару, налил себе стакан воды, отпил. — Главное — первый шаг сделан. Она пригласила. Он принял. Всё остальное — технические детали. — Технические детали в виде четырёх лет разницы и языкового барьера! — не сдавалась Доминика. — Языковой барьер — ерунда, — отмахнулся Дайки. — Они и так почти не разговаривают. Будут ходить, молчать, он ей что-нибудь нарисует на салфетке, она улыбнётся. Идеальное свидание. А про возраст… — Он повернулся к Веронике. — Завтра скажешь правду. Прямо в лоб. Посмотришь на его реакцию. Если сдуется — значит, не твой человек. Значит, ему важнее циферки, чем ты. А если нет… ну, значит, у тебя всё получилось. Несмотря на дурацкое начало. Его простая, прямолинейная логика, лишённая драматизма, действовала успокаивающе. Вероника перестала рыдать, просто всхлипывала. — Но… как сказать? — прошептала она. — Просто, — сказал Дайки. — Скажешь: «Юкио, я соврала. Мне не двадцать, мне шестнадцать. Я школьница. Извини». И всё. Дальше — его дело. — Он меня возненавидит. — А может, и нет, — пожал плечами Дайки. — Может, просто удивится. Может, даже рассмеётся. Кто его знает, что творится в голове у этого молчуна. Доминика, видя, что паника Вероники немного спала, вздохнула и села рядом, обняв сестру за плечи. — Ладно. Рискованно, глупо… но он прав в одном. Лучше честно и лицом к лицу, чем продолжать эту пьесу. Только будь готова ко всему, хорошо? Вероника кивнула, всё ещё испуганная, но уже не в панике. Она посмотрела на Дайки, который стоял, опершись о барную стойку, с видом человека, только что решившего мировую проблему. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что, — буркнул он. — Теперь иди спи. Завтра тебе нужна будет вся твоя храбрость. И надень что-нибудь… ну, не по-детски. Чтобы он сначала влюбился, а потом уже узнал про возраст. Шок будет мягче. Последнее замечание было настолько цинично и практично, что Доминика не смогла сдержать хриплый смешок. Даже Вероника слабо улыбнулась. Они разошлись по комнатам. Но прежде чем лечь, Вероника ещё раз взглянула на последнее сообщение от Касамацу: **「Good night, Вероника. See you tomorrow.」** (Спокойной ночи, Вероника. Увидимся завтра.) Завтра. Она посмотрит ему в глаза и скажет правду. И от этого «завтра» теперь зависело всё. Вероника, окончательно вымотанная слезами и эмоциональной бурей, молча кивнула и поплелась в свою комнату, крепко сжимая телефон — свой единственный якорь и источник всех проблем. Дверь тихо закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Доминика тяжело вздохнула и направилась к балконной двери, распахивая её с силой. Ночной воздух, прохладный и влажный, ворвался в гостиную. — Пойдём, подышим, — бросила она через плечо Дайки, который всё ещё стоял у барной стойки, разглядывая пустой стакан. Он молча последовал за ней. Балкон был маленьким, с видом на узкую улицу и огни соседних домов. Доминика упёрлась руками в холодные перила, её спина была напряжена. — Это же полный абсурд, — начала она, не оборачиваясь. Голос её был сдавленным. — Она в шестнадцать лет влюбляется в первого попавшегося молчаливого японца, врет ему, и теперь мы должны делать вид, что это нормально? Что она «молодец»? Дайки прислонился к стене рядом, скрестив руки. — Никто не говорит, что она молодец. Она — дура. Но дура с хорошим вкусом. Юкио — не последний урод. И не подонок. С ним, по крайней мере, ничего не случится хуже, чем разбитое сердце. — Разбитое сердце в шестнадцать — это не мелочь! — резко обернулась к нему Доминика. Её глаза сверкали в темноте. — И ты своими шутками только поощряешь её! «Надень что-нибудь не по-детски»! Серьёзно?! — А что? Практичный совет, — парировал Дайки, но в его тоне уже не было прежней лёгкости. — Лучше пусть он увидит её как девушку, а не как ребёнка, когда она будет выкладывать правду. Удар будет не таким острым. Или, наоборот, острым, но в нужном направлении. — Ты играешь в какого-то извращённого кукловода! Она не игрушка! — А я и не играю! — его голос тоже повысился, потеряв шутливую окраску. — Я даю ей шанс. Шанс быть честной и получить то, что она хочет. Или получить по морде и стать умнее. Оба варианта полезнее, чем сидеть дома и рыдать в подушку из-за выдуманного парня по переписке! — Она может получить не «по морде», а реальные проблемы! Он взрослый мужчина! — Ему двадцать три, Доминика, не сорок! — Дайки шагнул к ней, его фигура в темноте казалась больше. — Он застенчивый, неуклюжий баскетболист, который грубит только парням и бьет только Рёту, а с девушками еле пару слов связать может! Какой от него может быть вред? — Ты всё упрощаешь! — выкрикнула она, тыча пальцем ему в грудь. — Ты не думаешь о последствиях! — А ты слишком их драматизируешь! — он поймал её руку, не давая тыкать дальше. — Мир не рухнет, если у твоей сестры будет неудачное свидание! Или удачное! Может, он, узнав правду, просто пожмёт плечами и скажет: «Ну, ладно. Всё равно пойдём гулять?» Ты же не знаешь! Они стояли так, почти нос к носу, дыхание учащённое, заряженное спором и чем-то ещё, более древним и горячим. Напряжение висело в воздухе густое, как туман. И вдруг Дайки фыркнул. Не громко. Просто короткий, сдавленный звук. — Знаешь, в чём наша проблема? — спросил он, и его голос снова приобрёл знакомую, саркастичную обёртку, но теперь в ней была странная нежность. — Мы спорим о чужом свидании, как пара старых, озабоченных родителей. А сами ещё недавно ели пирожки на скамейке, как два бомжа, и ржали до слёз. Неожиданное сравнение выбило у Доминики почву из-под ног. Гнев схлынул, оставив после себя лишь абсурдность ситуации. Уголки её губ дрогнули. — Мы… не выглядели как бомжи, — слабо попыталась она возразить. — Ага, конечно, — усмехнулся Дайки, его пальцы разжали её запястье, но не отпустили руку, а начали водить по нему большим пальцем. — Девушка в чёрном платье от кутюр и парень в рубашке за двести долларов, жрущие пирожки с квасом в парке. Классический образец высокой моды. Она не выдержала и рассмеялась. Коротко, срывающимся смешком. Всё это было так глупо. Так иррационально. Они — двое колючих, сложных людей, которые только что устроили скандал из-за потенциального свидания двух других, ещё более молчаливых и неуклюжих людей. — Боже, мы и правда идиоты, — выдохнула она, позволяя улыбке растянуться на лице. — Самые что ни на есть, — согласился Дайки. Его взгляд, только что вспыхивавший спором, теперь смягчился, стал тёплым и цепким. Он смотрел на её губы, на смеющиеся глаза. — Но хотя бы наши идиотизмы — совместные. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Но Доминика не отстранилась. Всё напряжение, весь накопленный за вечер адреналин — от неловкого ужина, от смеха в парке, от спора о сестре — нашёл выход в этом движении. Их губы встретились не в яростной, поглощающей схватке, как в аудитории, и не в нежной пробе, как после их перемирия. Это был поцелуй-продолжение. Поцелуй-смех. В нём была вся их сегодняшняя дурацкая, прекрасная, непредсказуемая история. В нём чувствовалась лёгкость от сброшенных масок, тепло от общего понимания, даже если это понимание было в том, что они оба — большие дети. Дайки притянул её к себе, одна рука обняла за талию, другая запуталась в её волосах. Доминика ответила с той же страстной отдачей, её пальцы впились в ткань его рубашки, сминая дорогую материю. Они целовались на балконе, как подростки, скрываясь от всего мира, и в этот момент не было ни прошлых обид, ни будущих тревог. Были только они, ночной город внизу и вкус друг друга, смешанный со слабым послевкусием кваса и пирожков — их личный, дурацкий, идеальный рецепт счастья. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лбы их соприкоснулись. Дыхание было неровным. — Всё-таки, — прошептала Доминика, её губы распухли от поцелуя, — твой совет насчёт одежды… был неплох. Дайки усмехнулся, и в этой усмешке была вся его дерзкая, непоколебимая уверенность. — Я же сказал. Практично. А теперь, — он снова поцеловал её, быстро и властно, — хватит решать чужие проблемы. Пора заняться своими. Дайки не повёл её в спальню. Он остановился прямо на балконе, захлопнув за собой стеклянную дверь и оставив их в маленьком, интимном мирке под открытым небом. Шум города доносился снизу приглушённым гулом. — Здесь, — прошептал он, и в его голосе не было вопроса. Была тёмная, властная уверенность. Он развернул её спиной к ночному городу и поставил перед перилами. Его руки скользнули под подол её чёрного платья, нащупывая застёжки. Доминика вздрогнула от прикосновения прохладных пальцев к горячей коже, но не сопротивлялась, лишь запрокинула голову ему на плечо. Платье мягко сползло на пол балкона, оставив её в тонком, кружевном бордовом белье, которое она надела сегодня с иронией, не ожидая, что оно увидит свет. Уличный фонарь, расположенный чуть ниже их этажа, бросал косой, золотистый свет. Он скользил по изгибу её плеча, подсвечивал контур груди под ажурной тканью лифа, ложился на бледную кожу живота и бёдер. Дайки замер на мгновение, просто глядя. Его ультрамариновые глаза в полумраке казались почти чёрными, но в них горел интенсивный, почти хищный восторг. — Чертовски красиво, — хрипло выдохнул он, проводя пальцем по кружевной кромке бюстгальтера, ощущая под ней твёрдый, напряжённый сосок. Он наклонился, и его губы коснулись её шеи, чуть ниже мочки уха, в том самом месте, от которого у неё всегда пробегала дрожь. Доминика тихо застонала, её руки вцепились в его предплечья. Его ладони скользнули по её бокам, вниз, к бёдрам, крепко обхватывая их, а потом с силой приподняли. — Дайки! — вырвалось у неё, когда она почувствовала, как её сажают на холодное, металлическое перило. Высота была не смертельной, но достаточной, чтобы закружилась голова. Сзади — пустота, ночной город, а впереди — он, тёплый, твёрдый, заполняющий всё пространство. — Не бойся, я тебя держу, — его голос прозвучал прямо у её губ. Одна его рука крепко обхватила её за талию, другая продолжала своё исследование. Он снял с неё лиф, не торопясь, позволив свету фонаря заиграть на обнажённой, упругой груди. Его пальцы, а затем губы и язык нашли её соски, лаская и покусывая, пока она не начала мелко дрожать, сжимая его волосы. Его рука скользнула под тонкую полоску кружевных трусиков. Она была уже мокрой от его поцелуев, от адреналина, от самого ощущения этой рискованной, запретной близости на краю. Он нашёл её клитор и начал водить по нему пальцем — медленно, соблазнительно, с тем знанием её тела, которое появилось у него за последние недели. — Вот так… — прошептал он ей в ухо, его дыхание обжигало. — Сиди смирно. Наслаждайся видом. А я… наслаждаюсь тобой. Доминика не могла смотреть на город. Её глаза были закрыты, голова откинута назад. Она была полностью в его власти, зависела от силы его рук, удерживающих её на краю, и от мастерства его пальцев, доводящих её до безумия. Металл перил холодил голую кожу ягодиц, контрастируя с жаром, разливавшимся изнутри. Она была обнажена и уязвима под открытым небом, и это делало каждое прикосновение в тысячу раз острее. Он ввёл в неё один палец, потом два, двигая ими с той же неторопливой, развратной уверенностью. Она застонала громче, её ноги инстинктивно обвились вокруг его бёдер, притягивая его ближе. — Дайки… пожалуйста… — вырвалось у неё, мольба, лишённая всякой гордости. Он хрипло рассмеялся, поцеловав её в плечо. — Просила — получи. Он освободил свою руку, и Доминика чуть не вскрикнула от потери, но тут же почувствовала, как он расстёгивает свою ширинку. Через секунду он вошёл в неё. Резко, глубоко, заполняя её всю одним мощным толчком. Она вскрикнула, но крик был тут же поглощён его ртом. Он держал её на перилах, вбивая в неё каждый новый толчок, и балансировал на грани так же мастерски, как на баскетбольной площадке. Их секс был немым и стремительным. Не было нежности, не было долгой прелюдии. Была только животная, захватывающая потребность, подогретая риском и предшествующим спором. Доминика цеплялась за него, впиваясь ногтями в спину, её тело отзывалось на каждый его рывок волной ослепительного удовольствия. Уличный свет выхватывал в темноте фрагменты: его напряжённое лицо, прищуренные глаза, её изогнутое в арку тело с обнажённой грудью, подпрыгивающее в такт его движениям. Он ускорился, его дыхание стало хриплым, хватка на её талии — железной. Доминика чувствовала, как нарастает волна внутри, огромная, неотвратимая. Она уже не могла думать ни о высоте, ни о соседях, ни о чём-либо, кроме этого всепоглощающего ощущения. — Со мной… — прохрипел он, и это был приказ. Она взорвалась, тихий, сдавленный крик вырвался из её горла, тело затрясли мощные конвульсии. Он, почувствовав её спазмы, издал низкий, победный рык и достиг своего пика, вонзаясь в неё в последний, самый глубокий раз и замирая, прижимая её к себе так сильно, что дыхание перехватило. Они замерли так, слившись воедино на холодных перилах, дрожащие, потные, сходящие с ума от того, что только что произошло. Гул города снова наполнил слух. Дайки медленно, осторожно, снял её с перил и поставил на ноги. Она шаталась, ноги были как ватные. Он подхватил её, не отпуская, и прижал к стене балкона, всё ещё находясь внутри неё, позволяя им обоим прийти в себя. — Ну что… — его голос был хриплым от напряжения, но в нём звучало глубокое, тёмное удовлетворение. — Считается это за продолжение нашего «свидания»? Доминика, всё ещё не в силах говорить, просто слабо ударила его кулаком по плечу. Потом рассмеялась — тихим, счастливым, немного истеричным смешком. — Идиот, — выдохнула она, но в этом слове не было ни капли злости. Была только полная, абсолютная капитуляция и странное чувство свободы. Они были сумасшедшими. И это было прекрасно. Он наконец вышел из неё, нежно поцеловав её в лоб, а потом поднял с пола её платье и накинул ей на плечи, как плащ. — Теперь точно пора внутрь. А то прохожие снизу обзавидуются. Они вошли в квартиру, оставив балкон и спящий город позади. На перилах остался лишь отблеск уличного фонаря и память о той безумной близости.