Ёжики.

Голова раскалывалась не столько от вчерашнего алкоголя, сколько от звонка в пять утра. Доминика, зарывшись лицом в подушку, которая пахла Дайки и дымом, мысленно продала бы душу не просто за сон, а за возможность проспать сутки, не тревожась о звёздах, которые, казалось, только и ждали момента, чтобы приземлиться ей на голову с криком «Хер тебе, а не отдых!» Звонок был от «брата» — единственного человека из прошлой жизни, с кем она поддерживала хоть какой-то контакт. Голос в трубке был сдавленным, нервным. — Надеюсь, у тебя там... — начала она сквозь сонную хрипоту, но он перебил, почти крича: — У нас ЧП! Оксана высылает к тебе Веронику! В «исправительную школу», а единственный надзиратель — это ты! Доминика замерла, пытаясь в туманном сознании найти смысл. Она сбросила с себя тяжёлую руку Дайки, которая лежала у неё на рёбрах как бетонная плита. — А? Что она успела натворить? Оксана бы не отправила её ко мне просто так. Особенно когда есть её любимый военный лагерь с дисциплиной. — Не в курсе деталей. Что-то в школе. К ней приставали, а она... стерпела. Не дала сдачи. — И что в этом плохого? — Доминика пробиралась на кухню, её голос был хриплым. — Ника никогда не любила драки. Она книжный червь, а не боец. — Именно поэтому я звоню! Это не в её характере! Будь начеку. Я попытаюсь приехать, как будет возможность. Главное — без резких движений. — Хорошо. Если что узнаешь — сразу пиши. — Чтоб ты усралась. — Взаимно, родной. Она отключилась, выпила залпом два стакана ледяной воды, но сухость во рту и пульсирующая боль в висках не отступали. Открыв холодильник в надежде найти минералку, она обнаружила пустоту. С проклятием накинула на пижаму длинную чёрную куртку Дайки и поплёлась в ночной магазин на первом этаже. Вернулась с трофеями: несколько бутылок минералки, пиво, десять пачек доширака и жвачка. Действуя на автопилоте, она поставила пиво и минералку с таблеткой от головы на тумбочку со стороны Дайки, заранее высыпала лапшу в миски, засыпала приправы, чтобы потом не возиться, и с трудом впихнула себя обратно под его одеяло, в пещеру из тепла и его запаха. Любовь, думала она, засыпая под его храп, это когда ты с похмелья думаешь в первую очередь не о себе, а о том, чтобы ему было легче, когда он проснётся. Хотя выпили они, конечно, одинаково. *** Они проснулись уже за полдень, в тот самый момент, когда солнечный свет, пробивавшийся сквозь шторы, стал невыносимо жёстким. Дайки перевернулся на спину, утянув за собой Доминику и уложив её голову себе на грудь. Он попытался открыть глаза, но веки будто были приклеены свинцом. Аомине Дайки проиграл алкоголю, но поскольку победить Аомине Дайки может только он сам, значит, алкоголь был лишь его временным, буйным союзником. Он промычал что-то нечленораздельное и всё же заставил глаза открыться. Первое, что он увидел, — это макушку её каштановых волос. Он шумно вздохнул, надеясь, что она проснулась и уловит его немой стон о жажде и покаянии. Доминика, не открывая глаз, тыкнула пальцем в сторону тумбочки, где стояло спасение. Дайки сел, облокотившись о спинку кровати, его мышцы ныли приятной усталостью. Он взял бутылку с минералкой, открутил крышку и сделал долгий глоток. Жидкость была холодной и невероятно вкусной. Доминика, следя за ним, тоже селась, потянулась к своему телефону. На экране — несколько сообщений от «брата» и одно от Оксаны. Первым делом она открыла второе. Текст был лаконичен, как выстрел: «Сегодня в 23:54. Центральный аэропорт.» Доминика шумно выдохнула и посмотрела на Дайки взглядом, полным муки. Парень, решив, что дело в похмелье, молча протянул ей бутылку. — Сегодня ночью прилетает моя сестра, — сказала она, принимая воду. — Видимо, я теперь её строгий куратор на неделю. — У тебя есть сестра? — удивился Дайки, откинув голову на подушку. — Даже две, — Доминика положила голову ему на ноги, чувствуя, как он запустил пальцы в её волосы. — Всю эту «свободную» неделю перед экзаменами мне придётся вправлять мозги подростку. — Сколько ей? — Шестнадцать. Может, семнадцать. Школу заканчивает. — Она вздохнула. — Если хочешь, можем не видеться эту неделю. Не хочу втягивать тебя в свои семейные разборки. Дайки замер. Его пальцы в её волосах остановились. Затем он поджал губы, ловко выписал ей щелбан по лбу, скинул её голову со своих ног и, не говоря ни слова, направился в ванную, громко хлопнув дверью. «Двадцать : двадцать два», — мысленно щёлкнул счётчик раздражения у Доминики. — Ей-богу, как ребёнок, — пробормотала она и поплелась на кухню с твёрдым намерением заварить лапшу. Только себе. «Двадцать один : двадцать два». Она понимала, что задела его, предложив дистанцию. Но почему он не мог сказать прямо — «нет, я буду рядом», — вместо того чтобы дуться, как обиженный щенок? Её мысли прервал звук открывающейся двери ванной. Дайки вышел, увидел одну-единственную миску с паром на столе, и в его голове созрело окончательное убеждение: ПМС у неё. Точно. *** После еды Дайки ушёл по какому-то срочному вызову от Момои. Доминика, если честно, была почти рада. Встречать сестру в таком настроении и с таким «прицепом» ей не хотелось. Она не была готова показывать ему себя в роли старшей сестры, несущей груз семейного кризиса. Оставшись одна, она решила добыть информацию из самого надёжного источника. Набрала номер. — Я не продаюсь! — тут же запищал в трубке тонкий, обиженный голос. — Я покупаю не тебя, а информацию. Сколько? — Доминика заварила кофе, устроившись на диване с Аркадием Семёновичем на коленях. — Новые беспроводные наушники, — без колебаний ответила Аня, её младшая сестра, пятнадцатилетний информационный брокер и главная сплетница школы. — Ник тебе купит. Теперь говори. Что Вероника натворила? — Короче, точно не знаю. Но по школе ползут слухи, что Ви вступила в словесную перепалку с Анжеликой Роменской, младшей сестрой Кристины. Та забила ей стрелку, и на ней... избили. — Как? — Доминика сжала кружку так, что костяшки побелели. — У неё чёрный пояс по каратэ. — Вот все об этом и говорят! Мама злится, но Ви молчит как партизан. Поэтому и отправляет к тебе. — Что-то ещё? — Вроде как ей нравился парень, который терпеть не может драк среди девушек. Но он... начал встречаться с той самой Анжеликой. Странная история. Не знаю, где копать. — Ладно, сама выясню. Спасибо, Ань. — Пока не за что. Покопаю ещё и отпишусь. Отключившись, Доминика чувствовала только тревогу. Версию с неразделённой любовью она отметала — Ника не из тех, кто будет терпеть унижение из-за мальчишки. Что-то было не так. Она приняла долгий, почти ошпаривающий душ, пытаясь вымыть из головы тяжёлые мысли, но они только глубже въелись. Вылезла из ванной чувствуя себя варёной и беспомощной. До вылета сестры оставалось несколько часов. Именно тогда пришло сообщение. От Дайки. Фотография: его смуглая рука с баскетбольным мячом и носок красной кроссовки. Следом текст: «Не жди сегодня.» Два слова. Просто, холодно, без объяснений. Они ударили по ней с неожиданной силой. Она ясно представила, как он это произносит — своим низким, равнодушным тоном. И внутри что-то болезненно сжалось. Она понимала всё разумом. Они не муж и жена, не живут вместе годами. Он не обязан отчитываться. Имеет полное право остаться у себя или у друзей. Но почему тогда ей стало так обидно и пусто? Почему ей дико захотелось, чтобы он сейчас вошёл в квартиру — потный, пахнущий залом и своей злой энергией, — прошёл в душ, а потом растянулся на её кровати? Чтобы она приготовила ему ту самую лапшу, а он ел бы её, рассказывая что-то дерзкое про игру. Чтобы потом они смотрели фильм, а он пытался бы запустить руку под её майку, а она бы кусала его за палец. Чтобы потом он уснул, тяжёлой головой на её плече... Она резко оборвала этот поток мыслей. Нет. Она не такая. Не сентиментальная дура, которая строит воздушные замки из бытовых мелочей. Она встряхнула головой, быстро собралась и вышла из дома, наспех ответив ему: «Я и не собиралась. Меня сегодня тоже не будет.» «Двадцать два : двадцать два». Ничья. Но она не чувствовала победы. Только холодный осадок. *** В аэропорту она отключила телефон, проигнорировав два новых звонка от Дайки. Сидела на жёстком кресле, погружённая в себя, наблюдая за вечным движением вокруг. Люди встречали, провожали, спешили. Она всегда любила это движение. Наверное, поэтому её и зацепил Дайки. В его обычной лени таилась та же потенциальная энергия, что и в этой толпе, — энергия, вырывавшаяся наружу яростным, неудержимым потоком на площадке. Быть с ним — это было как добровольно утонуть в тёмно-синем, бурлящем океане, где не было правил, зато было безумно ярко. Веронику она заметила не сразу — та сама подошла. Сестра была выше её на полголовы, с другими чертами лица — чёткими скулами, пухлыми губами, веснушчатым носом с горбинкой, карими глазами и волосами с рыжинкой. Обнялись молча. Доминика даже позволила себе поцеловать её в щёку, что было для неё редкостью, взяла чемодан. — Как перелёт? — Не знаю, спала. Здесь всегда так пялятся? — Вероника кивнула на пару японцев, украдкой их разглядывавших. — Да. Привыкай. Ты голодна? — Ещё как. Они поехали в небольшое, стильное кафе-бар с лёгкой музыкой и зоной для курящих. Доминика сразу заказала столик там и, едва сев, закурила. — Будешь? Пока я добрая, — протянула пачку. — Не, спасибо. Сигареты к хорошему не приводят, — Вероника усмехнулась странной, безрадостной усмешкой. — Умница, — Доминика затянулась и заказала ещё кальян. Ей нужно было успокоить нервы. Она не заметила Кисе и Касамацу за соседним столиком. Рёта, конечно, не удержался и сделал пару скрытых фотографий Доминики с кальяном — на всякий случай, для будущих подколов. Касамацу удержал его от идеи подойти — по лицу Доминики было ясно, что назревает серьёзный разговор. — Почему Оксана отправила тебя ко мне? — Доминика выпустила кольцо дыма. — Потому что я «бесхарактерная», — ответила Вероника монотонно, ковыряя стейк. — И где же ты его не проявила? — Зачем спрашиваешь, если знаешь? — Потому что ответы, которые я знаю, меня не устраивают. — Такова реальность, — сестра с вызовом посмотрела на неё. — Вероника, я не шучу, — голос Доминики стал низким и опасным. — За тебя все рвут жилы, а ты ведёшь себя так, будто мы чужие. — Не хочу говорить с ТОБОЙ о своих проблемах. Хлопнув кулаком по столу, Доминика зло прошипела: — Живо в машину. Пока Вероника шла к машине, Доминика расплатилась, докурила сигарету и села за руль, чувствуя, как ярость и беспомощность борются внутри. Она не знала, как подступиться к сестре, и это бесило её ещё больше. И всё окончательно перевернулось, когда она, подъехав к дому, увидела на пороге фигуру в чёрной куртке. Дайки. Он стоял, прислонившись к стене, и его поза, его взгляд говорили яснее слов — он ждал. И был не в духе. Он молча взял чемодан из её рук, занёс в прихожую. — Надо поговорить, — сказал он, его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Давай не сегодня, — взмолилась Доминика, чувствуя, как последние силы покидают её. — У меня сейчас... очень важные дела. Если можешь — иди. Не хочу, чтобы ты видел, что будет. — Ты можешь хоть раз в жизни сделать что-то по-человечески? — он наклонился, и его шёпот обжёг ей ухо. — Скажи мне... Я подожду. Он развернулся и ушёл. Молча. Оставив после себя вакуум и ледяной укол в самое сердце. — Ты даже со своим парнем нормально общаться не можешь, что уж о семье говорить, — бросила Вероника, проходя мимо в ванную. Это было последней каплей. Не успела та закрыть дверь, как Доминика ворвалась внутрь, силой запихнула сестру в душевую кабину и схватила смеситель. Ледяная вода хлестнула Веронике в лицо. — Поумнеешь может?! — кричала Доминика, не давая ей вырваться. — Что за детские обиды?! — Это ты во всём виновата! Бросила нас и уехала! Ты хоть знаешь, как мы за тебя рвали жилы, когда ты даже намёка не оставила! Доминика выключила воду, попыталась помочь подняться, но Вероника оттолкнула её руку. — Эгоистка! — С чего ты злишься? Я сказала Оксане, где буду! То, что вам она не сказала — не мои проблемы! — Наша семья — это тоже не твои проблемы?! — крик Вероники был полон боли. — После того как умер отец, вы с мамой очень сильно изменились! У Доминики подкосились ноги. Эти слова попали точно в незажившую рану. Боль от потери отца, которую она пыталась похоронить под новым жизненным слоем в Токио, вырвалась наружу с новой силой. — Ты сбежала! Бросила нас! — Хватит! — Доминика закрыла уши ладонями, съёжившись на кафельном полу. — Нет! Я тоже изменилась! Не хочу становиться такой же, как ты! Чем человек сильней, тем ему будет больней! Ты была сильной, и что из этого вышло?! Ты зажалась, как испуганный кролик! Не хочу быть на тебя похожей! Каждое слово било наотмашь. Доминика не могла ответить. Она всегда была примером для сестёр — сильной, независимой. А теперь стала символом бегства и слабости. — Я была не права. Прости, — выдохнула она, но это звучало пусто. — К чёрту твои извинения! Знаешь, почему я дала себя избить? Чтобы все говорили, какие мы разные! Чтобы я не была «как старшая сестра»! — Я не хотела... — Но ты сделала! Потому что ты никогда не считала нас своей семьёй! Вероника ушла, оставив Доминику сидеть на мокром полу ванной. Слёз не было. Был только холодный, всепроникающий страх и острая, знакомая боль утраты. И среди этого хаоса мыслей — чёткое, навязчивое желание, чтобы сейчас здесь был Дайки. Его грубая сила, его молчаливое присутствие были бы якорем. Она собралась, встала и прошла в комнату, где сидела Вероника. — Я всегда считала себя лишней в доме, — начала Доминика тихо, её голос дрожал. — Потому что Оксана мне не родная мать. Я была грубой с ней, чтобы она не тратила на меня внимание, которое по праву ваше с Аней. Я не была доброй сестрой, потому что чувствовала себя чужой. Я боялась разрушить вашу семью своим существованием. Единственная причина, по которой я могла там оставаться без чувства вины — это отец. Но и его не стало. Она сделала паузу, глотая комок в горле. — Я была «лучшей» во всём не для славы, а чтобы не позорить вашу мать. Прости, если причинила боль. Я никогда не хотела быть ничьим примером. Если тебе понадобится помощь — обращайся. Она вышла из комнаты, не дожидаясь ответа, не слыша слов, брошенных ей вслед. Она вышла в пустую гостиную, прислонилась к стене и впервые за долгое время почувствовала, что может задохнуться от тяжести прошлого, которое нагнало её здесь, в Японии, и ударило в спину, когда она меньше всего была к этому готова. Боль осталась. Сожаление — тоже. А тишина в квартире теперь звенела ещё громче. Тишина в квартире после взрыва была хуже любого шума. Дайки не ушёл. Он просидел в машине десять минут, глядя на тёмные окна её этажа, и чувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок. Её «Не хочу, чтобы ты видел» било по самолюбию, но сейчас это было неважно. Важно было то, что он слышал сквозь дверь: боль, старую и глубокую, как трещина в граните. Если оставить её одну с этим сейчас — она не просто уйдёт в себя. Она может сломаться. Или исчезнуть. Он вернулся, использовав свой дубликат ключа. В прихожей стоял чемодан, из комнаты доносилась приглушённая музыка. Доминики нигде не было видно. Тогда он услышал звук льющейся воды из ванной. Хорошо. Ей нужно было прийти в себя. Но была ещё одна проблема. Та самая, высокая девочка-подросток с взъерошенными рыжими волосами и глазами, полными злости и обиды. Она сидела в комнате на краю кровати, уставившись в стену, и её поза кричала о неприступности. Дайки постоял в дверном проёме, оценивая ситуацию. Общаться с ней на японском было бесполезно. Английский... его английский ограничивался «pass the ball», «foul» и парой нецензурных выражений. Но нужно было что-то делать. Нужно было понять. Он решил действовать напрямую. Он вошёл в комнату, не стуча. Вероника вздрогнула и уставилась на него, как на опасного зверя. Дайки игнорировал её взгляд. Он достал свой телефон, открыл приложение-переводчик и, с трудом тыкая большими пальцами по экрану, набрал фразу на ломаном английском, который затем приложение должно было перевести на русский. Он показал ей экран. Там светился текст: **«Ты. Почему. Драться. Не. Дралась?»** Вероника прочла, её брови поползли вверх от удивления, смешанного с презрением. Она что-то быстро пробормотала по-русски, явно не собираясь отвечать. Дайки нахмурился. Он снова взял телефон, тщательно подбирая слова. **«Сестра. Доминика. Сильная. Ты. Её. Бить. Дать. Почему?»** («Сестра. Доминика. Сильная. Ты. Её. Ударить. Разрешила. Почему?» — так примерно перевёл алгоритм). На этот раз слова, кажется, достигли цели. Вероника сжала губы. Она колебалась, потом рывком выхватила свой собственный телефон из кармана, что-то быстро набрала и показала ему. Переводчик на его телефоне, на который он навёл камеру, выдал корявый, но понятный текст: **«Чтобы не быть как она. Все говорят "будь как старшая сестра". А она сбежала. Трус.»** Дайки прочёл. Что-то холодное и тяжёлое опустилось у него внутри. Так вот в чём дело. Он посмотрел на девушку, потом на дверь ванной, за которой шумела вода. Его Доминика. Его дерзкая, яростная, бесстрашная «детка». И её же младшая сестра считала её трусом. И, похоже, Доминика в это верила. Он снова взялся за телефон. Ему было трудно выразить сложную мысль, но он пытался. **«Она. Не. Трус. Она. Здесь. Одна. В чужой. Стране. Это. Смело. Ты. Глупая. Девочка.»** Вероника прочла и вспыхнула. Она что-то резко проговорила, но он не понимал. Тогда она снова набрала. Переводчик выдал: **«Она бросила нас! После смерти отца! Мама сломалась, а она просто уехала! Это трусость!»** А, вот оно. Корень. Смерть отца. Дайки не знал деталей, но понимал это чувство — когда мир рушится, и ты не знаешь, за что ухватиться. Его собственный мир рухнул, когда баскетбол перестал быть всем, и он зацепился за скуку и цинизм. Она зацепилась за побег. Он сел на стул напротив, его внушительная фигура заполнила пространство. Он набрал медленно, тщательно: **«Бежать. Иногда. Самое. Трудное. Не. Остаться. А. Уйти. Чтобы. Не. Сломаться. Всем.»** Он не был уверен, что переводчик справится, но смысл, казалось, дошёл. Лицо Вероники потеряло часть своей агрессии, в глазах мелькнуло сомнение. Он продолжал, упрямо тыкая в экран. **«Ты. Хочешь. Быть. Сильной. Как. Она? Или. Хочешь. Сидеть. И. Ныть?»** Это был жёсткий удар, намеренно грубый. Она снова что-то набрала, её пальцы дрожали от злости. **«Я не ныть! Я дала себя избить! Чтобы все видели, что я не такая!»** **«Тупо,»** — немедленно отпарировал он через переводчик. **«Сила. Не в. Терпении. Ударов. Сила. В. Умении. Давать. Сдачи. Когда. Надо. Доминика. Даёт. Сдачи. Всегда. Ты. Нет. Кто. Сильнее?»** Он смотрел на неё, и его ультрамариновый взгляд, обычно ленивый или насмешливый, сейчас был серьёзным и пронзительным. Он пытался достучаться не через нежность, а через ту же жёсткую логику, на которой строился сам. Вероника смотрела то на экран, то на него. Её гнев начал таять, уступая место растерянности и той самой, детской боли, которую она так старательно прятала за бравадой. Она набрала медленнее: **«Мне просто... хотелось, чтобы она осталась. Чтобы она была рядом. А она уехала, и всё стало хуже.»** Дайки прочёл и кивнул, один раз, коротко. Это он понимал. Желание, чтобы важный человек был рядом. Даже если этот человек — колючий, сложный и сам носит в себе рану. Он набрал последнее сообщение в этой странной, цифровой беседе. **«Она. Здесь. Сейчас. Ты. Здесь. Сейчас. Говори. С. Ней. Не. Прошлое. А. Сейчас. Или. Ты. Трус?»** Он встал, положил телефон в карман и посмотрел на неё, давая понять, что разговор окончен. Он сделал, что мог. Взломал стену непонимания самым примитивным способом. Дальше — дело за ними. Как раз в этот момент дверь ванной открылась. Оттуда вышла Доминика, с мокрыми волосами, в старой футболке и спортивных штанах. Её лицо было чистым, но глаза — по-прежнему уставшими и пустыми. Она увидела их — Дайки, стоящего посреди комнаты, и Веронику, сидящую на кровати с телефоном в руках. Наступила неловкая пауза. Дайки прошёл мимо Доминики на кухню, бросив на ходу ей короткий взгляд, который говорил: «Твоя очередь. Я сделал чёрновую работу». Он начал греметь посудой, разыскивая что-то съестное, давая им пространство. Доминика посмотрела на сестру. Вероника медленно подняла на неё глаза. В них уже не было прежней ярости. Была усталость, обида и... что-то похожее на просьбу о перемирии. — Он... странный, — тихо сказала Вероника по-русски, кивнув в сторону кухни. Доминика фыркнула, но в этом звуке уже не было злости. — Да. Очень. — Но он... за тебя, — выдохнула Вероника, как будто это открытие далось ей с трудом. Доминика молча кивнула. Да, он был за неё. Даже вот так, неуклюже, через корявый переводчик, влезая в её ад, от которого она пыталась его оградить. И, возможно, именно это грубое, прямое вмешательство и было сейчас нужно. Она села на край кровати, не близко, но и не далеко. — Давай попробуем ещё раз, — тихо предложила она. — Без душей и криков. Просто... поговорим. С начала. И в тишине комнаты, под аккомпанемент неловкого звона посуды, который доносился с кухни, они начали. Медленно. С болью. Но начали. А Дайки, стоя у плиты и пытаясь понять, как включить эту чёртову электрическую конфорку, слушал тихие голоса и чувствовал, как тот холодный комок тревоги в груди понемногу начинает рассасываться. Он влез. И, кажется, не испортил всё окончательно. Для начала было неплохо. Тишина на кухне была обманчивой. Дайки стоял у плиты, уставившись на непонятные кнопки электрической конфорки, как на приборную панель истребителя. Голоса из комнаты доносились приглушённо: сначала робкие, потом всё более оживлённые, переходящие на быстрый, эмоциональный русский. Он ничего не понимал, но уловил смену интонаций: от натянутой вежливости к вспышкам старой боли, а затем — к чему-то более спокойному, усталому. Он всё же нашёл, как включить плиту, поставил чайник и начал рыскать по шкафам в поисках чая или кофе. Нашёл зелёный чай в пакетиках и пачку растворимого кофе. Выбор был невелик. Он решил сделать и то, и другое. Из комнаты донесёлся особенно быстрый обмен репликами. Доминика что-то говорила горячо, её голос звучал почти так же, как когда она спорила с ним. Вероника отвечала резко, но без прежней злости. Потом пауза. И снова говор, уже тише. Дайки разлил кипяток по трём кружкам. Встал вопрос: нести им? Прерывать? Он решил подождать. Прислонился к кухонному столу и стал слушать, чувствуя себя странно лишним и в то же время... необходимым элементом этой сцены, как щит, поставленный снаружи, чтобы их не потревожили. Но тишина затянулась. Слишком долгая. Не та, что полна понимания, а тяжёлая, неловкая. Его внутренний радар, настроенный на её состояние, забеспокоился. Может, снова сорвались? Может, она опять закрывается? Он взял две кружки с чаем и зашёл в комнату. Девушки сидели на кровати по разным краям, не глядя друг на друга. Воздух снова сгустился. Доминика смотрела в окно, её лицо было закрытым. Дайки поставил кружки на тумбочку рядом с каждой. Они даже не взглянули. Он хмыкнул про себя и вернулся на кухню за своей кружкой кофе. Потом снова появился в дверном проёме. — Ну что? — спросил он по-японски, глядя на Доминику. — Мир? Или снова холодная война? Доминика перевела на него взгляд, её глаза были усталыми. Она что-то коротко сказала Веронике по-русски, та пожала плечами. Потом Доминика ответила ему, но как-то рассеянно: «Мы... пытаемся. Много чего вспомнили.» — О чём? — упёрся он. Ему нужно было понимать контекст. Хотя бы примерный. Доминика начала переводить, но быстро увлеклась, обращаясь снова к сестре, уточняя детали, и их диалог снова пошёл на русском, всё быстрее, затрагивая, судя по лицам, что-то очень важное и болезненное. Дайки постоял минуту, чувствуя, как его снова оттесняют за языковой барьер. Раздражение закипело где-то глубоко. Он не для того вломился сюда, чтобы сидеть как мебель. Он резко шагнул вперёд, взял свой телефон со стола, где оставил его с переводчиком, и набрал, показывая Доминике: **«Что. Случилось. С. Отцом?»** Она прочла, и её лицо дрогнуло. Она посмотрела на Веронику, потом на него, и что-то в её взгляде сломалось. Она быстро набрала ответ на своём телефене и показала ему перевод: **«Автокатастрофа. Пять лет назад. Я была в другом городе на соревнованиях. Не успела... проститься.»** Дайки кивнул, разглядывая её лицо. Всё вставало на свои места. Бегство. Чувство вины. Попытка начать всё с нуля, где боль не будет так заметна. Вероника, наблюдая за этим немым обменом, что-то тихо сказала. Доминика перевела, но снова ушла в диалог с ней, пытаясь объяснить что-то про тот период, про Оксану, про то, почему она чувствовала себя чужой. Дайки снова потерял нить. Он перевёл взгляд на Веронику. Она смотрела на сестру с сложным выражением — в нём ещё была обида, но уже проскальзывало понимание. Он снова воспользовался переводчиком, набирая для Вероники: **«Ты. Злишься. Потому что. Она. Уехала. Или. Потому что. Её. Не. Было. Рядом. Когда. Было. Больно?»** Он показал ей экран. Вероника прочла, и её глаза наполнились слезами. Она кивнула, не в силах говорить, и быстро вытерла ладонью щёку. Ответ был ясен. Доминика, увидев слёзы сестры, забеспокоилась, заговорила с ней ласковее, по-русски. Дайки, пользуясь моментом, снова влез в цифровой диалог, набрав для Доминики: **«Она. Не. Ненавидит. Тебя. Она. Скучала. Скажи. Ей. Что. Ты. Тоже.»** Доминика прочла, посмотрела на него, потом на плачущую Веронику. Что-то внутри неё, видимо, перевернулось. Она не стала ничего переводить. Она просто потянулась через расстояние, разделявшее их на кровати, и обняла сестру. Сначала неловко, потом крепче. Вероника сначала замерла, а потом разрыдалась у неё на плече, обхватив её руками. Дайки отступил в дверной проём, давая им пространство. Его работа, кажется, была сделана. Он вернулся на кухню, допил свой остывший кофе и начал методично разгребать бардак от готовки, просто чтобы занять руки. Через некоторое время к нему вышла Доминика. Её глаза были красными, но в них появилось какое-то новое, более спокойное выражение. Она подошла и молча прижалась лбом к его спине, обхватив руками за талию. Он замер на секунду, потом положил свою мокрую от мытья посуды руку поверх её. — Спасибо, — прошептала она ему в спину. — За что? Чай? — парировал он, но без привычной ехидцы. — За то, что не ушёл. И за... — она махнула рукой в сторону телефона, — за эти дурацкие вопросы. — Это не вопросы. Это разведка, — он обернулся, слегка отстранив её, чтобы посмотреть в лицо. — Всё нормально теперь? — Не «нормально». Но... лучше. Мы поговорили. По-настоящему. Впервые за много лет. Он кивнул. Этого было достаточно. Потом его взгляд упал на кружки с недопитым, остывшим чаем в комнате. — Чай остыл. — Неважно, — она прижалась к нему снова, и он, после секундной паузы, обнял её, прижимая к себе. Ему не нужно было больше переводчика, чтобы понять это: ей было плохо, теперь чуть меньше, и она была благодарна, что он рядом. И он был благодарен, что она позволила ему быть рядом, даже вот так, неуклюже и с помехами. Из комнаты вышла Вероника, с опухшим лицом, но более спокойная. Она посмотрела на них, стоящих в обнимку на кухне, и что-то тихо сказала по-русски. Доминика фыркнула и перевела, не отрываясь от Дайки: — Она говорит, что ты хоть и странный и страшный, но, кажется, неплохой парень. Дайки усмехнулся, однобокой, довольной усмешкой. — Скажи ей, что у неё отличный вкус на старших сестёр. И ужасный — на способы решения проблем. Доминика перевела, и Вероника впервые за весь вечер слабо улыбнулась. Это была маленькая, хрупкая улыбка, но она была. Так, благодаря настойчивости, корявому переводчику и неожиданной для всех (включая него самого) готовности лезть в чужие душевные раны, Аомине Дайки не только предотвратил возможное бегство, но и, кажется, слегка починил что-то очень важное в той самой, колючей и сложной девушке, которую он считал своей. И, возможно, даже приобрёл на будущее какую-никакую благодарность со стороны её младшей сестры. Хотя, конечно, он никогда в этом не признается. Прошло ещё полчаса. Слёзный поток иссяк, оставив после себя опустошённую, но более лёгкую атмосферу. Вероника, измученная эмоциями и перелётом, почти клевала носом, сидя на кухонном стуле. Доминика, увидев это, тихо сказала: — Иди ложись. В той комнате диван. Бельё чистое. Сестра лишь кивнула, не сопротивляясь, и поплелась прочь, по пути неуклюже стукнувшись плечом о дверной косяк. Дверь в гостевую комнату тихо закрылась. На кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем часов и отдалённым гулом ночного города. Доминика стояла у раковины, глядя в тёмное окно, в котором отражались её собственные усталые черты и его высокая фигура, прислонившаяся к холодильнику. Она чувствовала странную опустошённость — как после тяжелой тренировки, когда мышцы ноют, но на душе светло. Дайки наблюдал за ней. Он видел, как напряжение постепенно спадает с её плеч. Он подождал, пока она сама заговорит. — Спасибо, — повторила она снова, тише. — Я бы... я бы, наверное, просто заперлась бы в ванной до утра. Или накричала бы на неё ещё сильнее. И всё стало бы только хуже. — Ты и так накричала, — парировал он, но в его голосе не было осуждения. — И душем окатила. Классика. Она слабо улыбнулась. — Да уж. Не мой лучший педагогический приём. — Зато запоминающийся. Он оттолкнулся от холодильника, подошёл к ней, взял со стола её недопитый, холодный чай, вылил в раковину и налил свежего кипятка из чайника. Проделал то же самое со своей кружкой. Протянул ей. Простой, бытовой жест, который в этой тишине значил больше, чем слова. Она взяла кружку, обжигая пальцы, и сделала маленький глоток. — Я не думала, что она так... что она всё это носит в себе. Про отца... я знала, что ей тяжело. Но чтобы она так... ненавидела меня за мой отъезд... — её голос дрогнул. — Не ненавидит, — поправил он, отхлёбывая свой кофе. — Боится стать такой же. Боится, что если будет сильной, то тоже сломается и сбежит. Или что её бросят. Он сказал это так просто, так прямо, будто разгадал не сложную психологическую загадку, а элементарную тактику на площадке. И, возможно, он был не так уж далёк от истины. — Откуда ты всё это понял? — удивлённо спросила она. Он пожал плечами. — Видел. На площадке. Младшие, которые боятся повторить ошибки старших звезд. Или, наоборот, слишком стараются быть на них похожими. Ломаются. Теряются. Всё одно и то же. Она смотрела на него, и в её глазах загорелся новый, уважительный интерес. Иногда она забывала, что за циничной маской «звёздного игрока» скрывается человек, который провёл полжизни, наблюдая за людьми в состоянии предельного напряжения — на спортивной арене. И, видимо, кое-что в них понимал. — А почему... почему ты так влез? — спросила она, уже зная ответ, но желая услышать его. — Я же просила не лезть. Он поставил кружку, развернулся к ней, упёршись руками в столешницу по обе стороны от неё, загородив её от всего мира. — Потому что если бы я ушёл, ты бы сейчас не стояла тут со мной. Ты бы либо рыдала в подушку, ненавидя себя, либо уже собирала вещи, чтобы снова куда-то смыться. — Его голос был низким и твёрдым. — А мне это не подходит. — Почему? — она прошептала, глядя в его ультрамариновые глаза, которые в тусклом свете кухонной лампы казались почти чёрными. — Потому что я устал искать тебя, Доминика, — выдохнул он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не маска уверенности, а голая, уставшая правда. — В клубах, на улицах, в пустой квартире. Это было дерьмово. И я не хочу, чтобы это повторилось. Даже если для этого придётся возиться с твоим семейным адом и ломать язык через этот идиотский переводчик. Её сердце ёкнуло. Это не было признанием в любви. Это было что-то более весомое и странное — признание в необходимости. В том, что её отсутствие причиняло ему боль. И что он готов на многое, чтобы этой боли больше не было. Она подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по резкой линии скулы. — Я не сбегу, — пообещала она тихо. — Не в этот раз. — Смотри у меня, — он пригрозил, но наклонился, чтобы её лоб упёрся в его грудь. Они стояли так несколько минут в тишине, слушая, как бьются два сердца — одно учащённо и взволнованно, другое — ровно и мощно, как удары мяча об паркет. Потом он отпустил её. — Ладно. Иди спать. На тебе лица нет. — А ты? — Я тут. На диване. Она хотела возразить, но поняла, что это бесполезно. Да и не хотела спорить. Мысль о том, что он останется здесь, в её пространстве, охраняя покой после бури, была невероятно успокаивающей. — Хорошо, — просто сказала она. — Но диван неудобный. — Переживу. Я не принцесса на горошине. Она на цыпочках поцеловала его в уголок губ — быстрый, неуверенный жест благодарности — и скрылась в спальне. Дайки остался стоять на кухне, допивая кофе. Потом прошёлся по квартире, проверил, закрыта ли дверь на цепочку, потушил свет. Диван в гостиной действительно был коротковат для его роста. Он снял куртку, скомкал её под голову и устроился, закинув ноги на подлокотник. В темноте до него донеслись звуки: сначала тихие шаги из спальни Доминики, потом — скрип двери в комнату Вероники. Шёпот. Неразборчивые слова. Потом — тихий, сдавленный смешок. Сестринский. Значит, они ещё не спят. Говорят. Уже без криков. Уголок его рта дрогнул в темноте. Миссия, в общем-то, выполнена. Вражеские силы (в лице одной рыжеволосой девочки-подростка) если не капитулировали, то согласились на перемирие. Его собственная «детка» не сбежала и, кажется, даже позволила себе чуть-чуть расслабиться. Он закрыл глаза, слушая убаюкивающий гул города и тихие голоса за стеной. Семейный ад, переводчики, слёзы, душевые атаки... Всё это было чертовски утомительно и абсолютно не в его стиле. Но, чёрт возьми, было в этом какое-то странное, твёрдое удовлетворение. Как после сложной, грязной, но выигранной игры. В темноте гостиной Дайки уже почти провалился в тяжёлый, уставший сон, когда скрипнула дверь. В щели света из прихожей возник силуэт Доминики. — Дайки? — её шёпот был едва слышен. — Что ещё? — пробурчал он, не открывая глаз. Его ноги уже затекали от неудобной позы. — Этот диван — орудие пытки. Вставай. Он открыл один глаз, разглядывая её в полумгле. — Куда? На пол? Он твёрже, может, будет удобнее. — Идиот, — она вздохнула и, не дожидаясь ответа, подошла, взяла его за руку и потянула. — Подвинься. Он, ворча, приподнялся, освобождая место. Диван был узким, коротким, явно рассчитанным на одного человека. Доминика легла рядом с ним, втискиваясь в оставшееся пространство. Они оказались прижаты друг к другу боками, его ноги свешивались с подлокотника, её голова уткнулась ему в плечо, а её ноги пришлось перекинуть через его. — Видишь? — проворчал он. — Теперь мы оба помрём от неудобства. — Зато вместе, — парировала она, утыкаясь носом в его футболку. — И тише. Она наконец заснула. Если я пойду в кровать, могу разбудить. А тут... тут ты. Её последние слова, сказанные уже почти в полусне, заставили что-то тёплое ёкнуть у него внутри. «А тут ты». Не как удобство, а как гарантия. Он обхватил её свободной рукой, притягивая ещё ближе, чтобы они хоть как-то уместились. — Дура, — прошептал он, но в его голосе не было злости. Была та же усталая нежность, что и у неё. — На полу было бы просторнее. — Но холоднее, — она пробормотала, уже на грани сна. — И нет тебя. Он замолчал, чувствуя, как её дыхание выравнивается, а тело тяжелеет на его руке. Они лежали впритык на этом жалком диванчике, как две сардины в консервной банке. Ноги затекали, спина просила распрямиться, подлокотник впивался в бок. Абсолютный дискомфорт. Но было и другое. Тепло её тела, смешанное с его. Её запах — шампунь и что-то своё, пряное. Её полное доверие, с которым она втиснулась в это нелепое пространство, выбрав неудобство с ним вместо комфорта в одиночестве. Тишина в квартире, где теперь спали обе сестры, каждая со своими демонами, но, кажется, немного примирившись. Дайки лежал, уставившись в потолок, и думал, что, пожалуй, это самая странная ночь в его жизни. Он, который привык к простору, к свободе движений, к своим правилам, лежал скрючившись на диване размером с парту, прижав к себе девушку с разбитым сердцем, а в соседней комнате посапывала её сестра, которую он только что пытался усмирить через переводчик. И странное дело — он не хотел быть сейчас нигде больше. Ни в своей стерильной, пустой квартире. Ни на просторной кровати. Даже мысль о том, чтобы распрямить наконец ноги, казалась менее важной, чем тяжесть её головы на его плече. Он повернул голову, его губы коснулись её макушки. — Спи, детка, — прошептал он так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Завтра разберёмся со всем остальным. Она что-то промычала в ответ, ещё глубже зарываясь в него. Дайки закрыл глаза. Диван был ужасен. Поза — пыткой. Но внутри, под грудиной, где обычно была скука или ярость, сейчас было что-то новое. Неудобное, тесное, непривычное и абсолютно твёрдое. Как этот чёртов диван. И, как ни странно, ему это начало нравиться. Он уснул последним, охраняя сон двух сестер в этой тесной, тёплой и странно уютной крепости, которую они втроём соорудили посреди ночного Токио.