Go mad

Чимин заходит в кабинку общественного туалета, опускает стульчак, садится на бачок сверху и ставит ноги на крышку. Хорошо, что перегородки между кабинок высокие, так что его самовольство в любом случае не заметят. А впрочем похуй. Парень достаёт из кармана пачку. Готов поспорить, об этом даже никто не догадывается. Он всегда успевает немного пройтись, чтобы запах табака выветрился. Может, только слишком догадливый Намджун, но ему до рыжего нет дела, так что и думать нечего. Чимин курит с тринадцати лет. Когда-то, когда ему было восемь, он гулял со старшими ребятами. Спустя пару лет они выросли, а ещё через пару подрос и Чимин. Тогда началась разгульная веселая жизнь с алкоголем, куревом, легкими наркотиками и шлюхами без конца. Он застукал сестру и ее парня за сексом, когда ему было девять. Первую сигарету скурил в одиннадцать, попробовал травку в пятнадцать, и первую шалаву трахнул в том же возрасте. А потом уже было #мамаялюблюкокаин #мамаялюблюсатану #мамаянекрофил и чисто случайно #мамаяпредалстрану. Чимин затянулся. Дым распространился по легким токсичной вуалью. Парень задержал его и выдохнул через нос. Пожарные датчики в этом толчке давно не работали. Лет шесть, если быть точнее. Синий Winston был горьковатым и едким, считался сильными сигаретами, но на него у Чимина уже почти иммунитет. Столько лет стажа, что ж вы хотите. Рыжий оглянулся. Зачем он это сделал сидя на бочке если с трех сторон пластиковые перегородки, а сзади стена, история умалчивает. Наверное, то был минутный порыв, что ли. Отчего-то вспомнился Шуга-хён. С его болезненно тонкими запястьями, изящными кистями с выпирающими голубыми венками и эта слишком бледная для азиата кожа. Захотелось затянуться и выплюнуть на выдохе легкие. Его образ в этом черном огромном пальто, узких джинсах, толстовке и найках надо бы выжечь себе на обратной стороне век от такой эстетичности. Вообще весь он: тембр голоса, манера речи, даже эта еле различимая шепелявость, разрез глаз и то, как он смотрит на мир. Уныние, наплывшее на Чимина, чувствовалось в воздухе почти как плазма. Ему так сильно хотелось отвлечься. 15:58 «Шуга-хён, ты занят?» 16:03 «Да. Чего тебе, мелкий?» 16:04 «Хотел прогуляться с тобой.» 16:07 «По крышам.» 16:08 «Тоска какая-то, знаешь, хён.» На том конце Юнги выругался, назвал парочку человек безмозглыми тупицами, которым нечем заняться, только любовные интриги плести, в которых запутались сами по самое не балуй. Но этот шкет был отчего-то дорог ему. Слишком уж какой-то ненастоящий, наигранный, весь в масках с головы до пят, как будто изолентой обмотанный чтобы не коротнуло и не выжгло до сердцевины. 16:10 «Ладно, пошли.» 16:11 «Если с твоей подачи рожу новый трек, может, угощу мороженкой.» 16:13 «Какая мороженка в конце ноября, хён :)» 16:14 «Молчи и пользуйся, пока я добрый.»

***

Джун лежит на кровати в позе звездочки и медитирует на трещину в потолке. Сколько он уже мечтает отсюда переехать? Месяц? Три? Все вокруг напоминало о ней. О его любимой девочке, с которой он единственный раз в своей жизни был счастлив. Одна ее улыбка служила смыслом его жизни на оставшуюся вечность. Ее фигура притягивала чужие взгляды, от чего Нам постоянно ревновал. Она вся была его маленьким солнцем: чистая кожа, здоровые розовые щеки, лоснящиеся каштановые волосы и сверкающие задорными искорками зелено-карие глаза. Его рубашки были ей большеваты, но она никогда не ходила по дому в чем-то другом, кроме его одежды. Когда Ким спрашивал, зачем это, ему всегда отвечали, что так она чувствует себя увереннее и никакой маньяк, позвонивший в дверь, ей не страшен. А еще так она могла чувствовать, что ее парень всегда рядом, готов подарить любовь и защиту. Сейчас, при упоминании одного ее имени, у Намджуна будто начиналась сезонная депрессия. Хотелось одновременно скулить и звать ее обратно, чтобы пришла, обняла, сказала, что пошутила и больше никогда его не бросит. И одновременно, прокручивая в голове мысль, что все правильно, уйти в какой-нибудь клуб и забыться на пару часов или дней. Чонгук бы хорошо подошел в компаньоны. Сидит тихо, не задает вопросов, только сам себе на уме. В глазах бездна черная, протянешь вперед руку — не видно. С такими ходить себе дороже, и мама обычно говорит не связываться. Не то, чтобы Джун вообще когда-то слушал родителей, но тут собственное чувство самосохранения пищит где-то в мозгу очень надоедливо, когда Чон мимо проходит. А вот Чимин — милый ребенок. Только недолюбили его в детстве. Вот он ходит тенью, прикрываясь солнечной улыбкой и мнимыми искрами из-под век, чтобы естество было не видно. Продолжает отталкивать. Деликатно, так, чтобы никого не обидеть, не задеть, но достаточно жестко, что б поняли с первого раза. Один не выживет, и сам это понимает. Но ведет себя как отставной старый офицер. Что вы, да что бы я, Пак Чимин, просил у кого-то помощи? возмутительно. Всегда и везде сам себе помогу. И знает ведь, наверняка знает, что печать ненависти к себе с громким слоганом «СПАСИТЕ МЕНЯ» перманентно в зрачках читается. Не всеми, видимо, но Джун глазастый. А сам ждет, когда придет кто-то добрый, упрямый, сильный и теплый, что бы спас наконец. Чтобы, блять, просто обнял и сказал, что всю жизнь убил на то, чтобы найти его, что только он, Чимин, ему и нужен, что исстрадался весь и теперь ни за что не отпустит. Только никто ему помочь не может, и Наму жалко становится. Пропадает пацан. Знал бы только Ким, что Чимин не только милый ребенок с синдромом пассивной агрессии. Это все в нем. Это — он сам. Неотделимо друг от друга повязан по рукам-ногам-горлу.

***

Тэхен хочет прогулять. У него давно никого не было и снимать напряжение своими силами он уже задолбался. Ему надо Чонгука, а если с ним не прокатит, то хоть пойти найти какую-нибудь красотку и впечатывать ее в матрас минут двадцать. А потом, может еще. В кино ее сводить или там в кафе чисто из вежливости. Потом только все равно: «Дорогая, прости, у меня есть девушка. Я подонок, а ты классная. Не быть нам парой, не быть». От злости у Тэхена зубы скрипеть начинают. Он помнит одну свою бывшую, которую так до слез и депрессии довел. Она была отличницей, красавицей, доброй и внимательной. А потом с ней случился Тэхен. Ублюдок, который чуть ли не с первой недели отношений спал с ее братом. У девушки был шок, она не хотела никого видеть и не выходила из комнаты неделю. Тэ бы постыдиться, но он потом еще трахался с ее братцем на протяжении месяца, пока в Сеул не свалил. Да, вот кто была слишком хороша для него. А жалеть каждую шлюху у него времени и желания нет. А Чонгук? Что бы он сделал, поступи Тэхен с ним так же? Шатен остановился и посмотрел на падающие снежинки, которые пропадали, прикоснувшись к асфальту. Он хочет проверить. Но думает, что достойную замену для роли альтернативы нигде не найдет.

***

Грубая ткань джинс скользила по поврежденной коже. На почти не тронутых загаром, стройных, чуть подкаченных бедрах горели красные полосы. Некоторые были недельной давности, некоторым около месяца, а какие-то совсем свежие. Именно последние причиняли небольшой дискомфорт. Наверное, надо сменить лезвие.

***

— Намджун, сволочь, ты что, оглох? Ким жмурится от количества децибел, только что впихнутых в его уши и лениво разминает слегка затекшую шею. — Ну и зачем так орать, солнце наше неземное? — Ты хоть что-нибудь дальше своего носа видишь? Чонгука нет уже две пары. — И что? Прогуливает парень, подумаешь. Как будто не все так делают, — Хосок зло глянул на парня и плюхнулся на свое место рядом с Юнги. Он все еще дрых. Или делал вид, что дрых. — Но он опаздывал всегда максимум на урок. На 45 минут. На час. Что-то тут не чисто. — На идеальном лбу пролегла неглубокая морщинка. Дверь аудитории открылась. — Извините за опоздание. То, что вошло в помещение не было Чонгуком. Потому что это был Тэхён. Уставший, побитый жизнью и, наверняка, кем-то еще. Шатен уважительно поклонился преподавателю и сел на галерке, и почти сразу скрылся под партой. — Здравствуйте, — темные глаза сверкали глубоким блеском, в них как будто весь мир отражался. Чонгук поклонился и вошел следом, что-то тут действительно было не чисто.