dark on me

      “Какой твой любимый цвет, Чонгук?” — мальчишка отвлекается от рисунков и поднимает голову. Он задумчиво щурит глаза, всматриваясь в колышущиеся из-за ветра ветки, а после пожимает плечами.       — Чёрный, — отвечает Чонгук, возвращаясь к рисункам. Он берёт желтую краску и неясно мажет ею по горизонтальной линии. Это закат, решает он, потому что рисовать закаты очень сложно, но выходит красиво. Чонгук любит закаты — он видел их в книгах, воспроизводил в мыслях со своих подкорков памяти. Давно не видел. Но не переставал любить.       Возможно, именно поэтому рисунок кажется немного кривым, неясным. Линии, выводимые кистями, остаются неровными, будто бы оборванными. Местами кривые. Но подросток не отчаивается — ведёт кистью снова и снова, рыжими, всё те ми же жёлтыми красками, смешивая их. Закат красивый, думает Чонгук. А ещё он — невероятно пугающий.       “Но ты ведь совсем перестал использовать этот цвет в своих рисунках. Почему? Ты ведь его так любишь”, — ласковый голос дерева буквально согревает собой, укрывает от прохладного ветра, не даёт промёрзнуть. Чонгук совсем немного елозит на месте, будто бы пытаясь усесться поудобнее, и только после этого отвечает:       — Мама говорит, что чёрный цвет — это некрасиво. Я должен использовать больше ярких красок в своих рисунках.       “Разве твои рисунки — это не то, что ты должен решать сам? — цветущая вишня ласково касается его плеча, успокаивая, и Чонгук вновь обращает к ней своё внимание. — Краски, подача, смысл. Это то, что есть в твоей голове”       — Но в моей голове сейчас нет чёрного цвета, — мальчишка удивляется. И правда. В последнее время у него совершенно не складываются картинки тёмных оттенков. Его жизни стала ярче — подобно закату. Она нравится Чонгуку. Он начинает дышать.       Дышать — это именно то, что делает Чонгук сейчас. Расправляя плечи, вглядываясь вдаль. Он рассматривает безграничные поля перед собой, колышущуюся зелёную траву. И не видно ни начала, ни конца — это место безгранично. И в этой бесконечности есть только он и его дерево: тихо шепчущееся, мягко смеющееся и разговаривающее с ним. Ни как с больным, ни как с ребёнком — как с человеком, как с равным.       Чонгук смотрит на небо: голубое, ясное. Где-то там есть солнце, он уверен, но мальчишка не видит его. И не хочет видеть. Солнце несёт за собой ночь. Несёт за собой закат. Закат страшный, как бы сильно Чонгук его не любил.       “Тогда какой цвет сейчас есть в твоей голове, Чонгук?” — мягко интересуется дерево, и рука подростка невольно замирает над красками под ногами.       Желтый, рыжий. Кисть останавливается над красной баночкой, не решаясь в неё опуститься. Не закат страшный, думает Чонгук. Красный цвет — самое страшное, что есть в закате.       Такое красивое, невероятное. Но пробирающее до костей.       Почему он боится заката? Почему он боится красного цвета?       “Ну же, Чонгук, — просит сладким голосом. Ветви вновь ложатся на его плечи, поддерживают. — Расскажи мне”       Чонгук макает кисть в краску. Достаёт её, наблюдая за тем, как несколько красных капель, срываясь с кончика, падают обратно. Одна, две, три. Медленно, вязко. Ужасно.       Резко рука переводится на полотно. Мажет неряшливо, совершенно криво и небрежно. Пачкает брызгами рыжий и желтые цвета, смешивается с ними, превращаясь в непонятную кашу из тёмных оттенков. Чонгук убивает свой закат.             “Чонгук”             “Чон Чонгук”       Чонгук задыхается. Он смотрит на свой закат, а на глазах его появляются слёзы. Он дышит через раз, широко раскрывает рот, почти готовый кричать. Но закричит — задохнётся в собственном ужасе. Знает, хорошо знает. А потому молчит, огромными глазами глядя на то, как красная краска расползается по всему рисунку, растекается в разные стороны, пачкает собой уже не просто полотно — руки самого мальчишки, его ноги, землю под ним.             “Просыпайся, Чонгук”             “Чон Чонгук”       Вдох. Чонгук поднимает голову и смотрит на дерево. Оно зовёт его всё тем же ласковым голосом, повторяет имя, призывает к себе внимание мальчишки. Спасает, думает Чонгук, чувствуя, как ныне холодная — теперь горячая жидкость обволакивает его. Не только руки, колени — всё тело, ухватывая за собой. В самую бездну, в ту самую темноту, которую так обожает Чонгук.       В темноте не различаешь цветов, думает Чонгук. В темноте невозможно увидеть: желтого, рыжего. И даже красного.       — Помоги.             “Чонгук”       Резко раскрывая глаза, Чонгук делает глубокий вдох. Он приподнимается на руках, смотрит перед собой — его комната: гора книг, стул, кровать, стоящая в другом углу. Сам он лежит на полу, прямо под деревом, а перед ним краски, рисунки, которыми он занимался прямо перед тем, как уснуть.       Уснуть на полу, рядом со своим другом. Который поддержит, поговорит. Который спасёт.       Чонгук садится, встряхивает головой и смотрит на свои руки. Немного испачканы в желтой и рыжей красках, но чистые, цельные. Его руки. Просто сон. Сон. Сон.       Взгляд переводится на краски и сразу цепляется за красные тюбики. Их много — они есть в каждом наборе. И именно сейчас они вызывают тихую панику в самом сердце. Нельзя оставить, нужно избавиться.       Страшно, ужасно, просто невыносимо!       Чонгук хватает каждую баночку руками, сгребает их, не думая, что всякое новое прикосновение отдаётся будто бы ожогом на самой коже. Ему больно, не столько физически, сколько морально, но он продолжает собирать их, зная, что если не сделает это — точно сойдёт с ума. Вот-вот закричит, попросит помощи. У кого угодно! Лишь бы помогли.       “Спаси, спаси, спаси”, — беспорядочно, не давая собрать мысли воедино. Перед глазами почти двоится, когда он вскакивает на ноги и несётся к двери. Еле как удерживая всё в своих руках, еле как не падая с собственных ног.       “Спаси, спаси, спаси!” — вновь и вновь. Рука хватается за ручку. Там за дверью — его личный Ад, но он не боится, потому что от этого Ада нужно избавить единственное место, которому доверяет Чонгук.       “Спаси, спаси. СПАСИ!” — паникующее, но заглушающееся, когда дверь в комнату открывается прямо перед его носом, а на её пороге появляется Намджун.       Мужчина осматривает мальчишку: его растрёпанный вид, напуганные глаза и кучу красных баночек красок в руках. Бровь его даже не дёргается — будто бы понимает. А может, так и есть. Намджун всё понимает, знает Чонгук. Так может, именно он ему поможет?       — Здравствуй, Чонгук, — голос психолога, как и всегда, мягкий и успокаивающий. Чонгук чувствует, как успокаивается. Сейчас его ничто не потревожит. Даже красный цвет. — Для чего тебе эти краски? Разве ты не рисуешь ими только в своей комнате?       — Их нужно… убрать. Это плохой цвет, — он заикается, в один момент останавливается, чтобы вобрать в себя побольше воздуха. Хрипит из-за недавнего пробуждения, но понимает, что сна нет ни в одном глазу.       Намджун смотрит Чонгуку в глаза, но не двигается и не даёт прохода.       “Давай поговорим”, — совершенно не вслух — одним только жестом, указывающим на стул и кресло. Чонгук пытается противиться, опускает глаза на баночки, но всё равно возвращает их в свою комнату. Оставляет в дальнем углу, подальше от самого себя, а сам забирается с ногами в кресло. Чтобы не достали.       Намджун садится напротив. Два шага, по привычке считает Чонгук. Всё так же смотрит, молчит какое-то время. Но это не тяготит — Чонгуку спокойно.       Так же спокойно, как и с деревом.       — Красный цвет, — говорит Намджун, оборачиваясь на баночки. Он не задерживает на них долгого взгляда и почти сразу же возвращает внимание к Чонгуку. — Что ты думаешь о нём?       — Он страшный, — говорит Чонгук. — Он пугает меня.       — Я не про то, Чонгук. Ты знаешь, что такое красный цвет?       Чонгук удивлённо распахивает глаза, смотрит на него. Не понимает. Он мало понимает, когда говорит Намджун. Обычно слушает, вникает, впитывает подобно губке. Намджун умный. И не считает глупым Чонгука, даже если таковым тот и является.       И никто не упрекает за его молчание. Намджун просто продолжает:       — Красный цвет — это цвет жизни. Это цвет рождения, цвет смерти. Начала и конца, — Намджун вновь открывает свою записную книжку. Чонгук даже не успел заметить, как та оказалась в его руках — может, она была там всё время?       Страница, вторая, десятая. Намджун не записывает — он вынимает из страниц тонкую иглу и начинает её рассматривать. Она маленькая, незаметная. Но очень острая, понимает Чонгук, когда Намджун протыкает ею свой палец.       Не сразу, но из неё начинает сочиться кровь. Маленькая капля, разрастающаяся, становящаяся больше. У Чонгука сердце замирает, дыхание перехватывает, а по спине начинает ползти скользкий страх. И это не сон, понимает он. Это реальность. Кто спасёт его от реальности?       — Ты не боишься красного цвета, Чонгук, — говорит Намджун, рассматривая каплю на своём указательном пальце. — Ты ведь боишься чего-то другого.       Не вопрос — констатация. И Чонгуку нечем это парировать. Намджун прав. Но понимает это Чонгук только сейчас. Не понимал раньше, не понимал никогда.       — Ты боишься начала, — начинает Намджун, а взгляд его, пристальный, внимательный, пробирающий до самых костей, не сводится с подростка, — или конца, Чонгук?       — Я не боюсь красного цвета, — говорит Чонгук, а сам невольно бросает взгляд на баночки с краской. Просто краска. Просто краска. Ничего страшного. Просто краска.       Она не страшная. Закат не страшный. Время — вот чего боится Чонгук.       Не начало и не конец.       — Чего ты боишься, Чонгук?       — Чёрного цвета, — отвечает мальчишка, глядя в пол.       — Почему ты его боишься? — продолжает спрашивать Намджун.       Чонгук рассматривает ворсинки ковра, мелкий мусор, отвлекающий от мыслей. А после поднимает голову и отвечает, глядя в самые глаза психотерапевта:       — Потому что это цвет жизни.       Уголки губ Намджуна дрогнули. Или, может, Чонгуку лишь показалось?