dark on me

      — Гук-и, — голос разрезает тишину помещения и заставляет Чонгука поднять голову. В дверном проёме стоит мать. — Давно проснулся?       Чонгук пожимает плечами. Время для него нечто несуществующее. Такое понятие, как секунды, минуты и даже часы — что-то далёкое, непонятное с самого пробуждения. Единственное, что знает мальчишка: он просыпается, а после, утомляясь, идёт спать. День его состоит от пробуждения и до самого сна.       Вот и сейчас, только проснувшись, он сразу засел в своём собственном мире, перемазавшись красками и утонув в одному ему известных фантазиях. Перед ним целый круг из листов, покрытых всевозможными рисунками. Что было в его голове воспроизводилось на белых листах. Или, по крайней мере, ему хотелось, чтобы это было так.       Женщина оглядела комнату и только после этого решила пройти. Она подошла к сыну и присела рядом с ним на колени, рассматривая разрисованные листы.       — Твои картины стали ярче, — отметила она, бегая глазами по безликим лицам людей и животных, по растениям и деревьям. — Я рада, что ты вернулся к кистям.       — Это не так хорошо, как мне хотелось бы. Но я постараюсь, — Чонгук с улыбкой смотрит в глаза своей матери. Та улыбается ему в ответ, треплет по голове, а после предлагает сходить поесть.       Чонгук отрицательно качнул головой. “Не хочу выходить из комнаты”. Он знает, что каждый такой ответ отражался на лице матери болью, но просто ничего с собой не может поделать. Выйти — значит, быть сожранным этим миром. Это не принятие таблеток, это не быстрые перебежки до ванной комнаты. Находиться там больше двух минут — самый настоящий Ад для подростка.       — Я хочу побыть сегодня здесь.       — Хорошо. Я принесу лекарств. И, да, — поднявшись, она чуть помедлила, — скоро приедет Намджун-ши.       Ответом на это послужил кивок. Большие глаза, устремлённые на мать, блеснули, и та невольно засмотрелась в них. Она так и стояла над сыном, рассматривая его лицо, которое будто бы вмиг преобразилось. А затем, сев обратно на корточки, спросила:       — Тебе нравится Намджун-ши?       — Он… не такой, как другие психологи, — неясно отвечает Чонгук. — Он не кажется злым.       — Но ведь никто из них не был злым. Они все пытались тебе помочь.       На это Чонгук ничего не ответил. “Нет”, — думает он. Никто из них не пытался ему помочь. Они лишь мучили, вытягивали из мальчишки так называемую правду, заставляли уходить в прошлое, от которого тот так тщательно бежал. В омут с головой, который полностью поглощал, сводил с ума, не давал вдохнуть свежего воздуха. Чонгук лишь сильнее прятался в себе, вырисовывая страшные картины всякий раз, стоило ему закрыть глаза.       С Намджуном всё иначе. Чонгуку больше не снятся кошмары. Теперь он видит в своих снах дерево цветущей вишни. Эта самая вишня оберегает его, рассказывает сказки и обещает, что защитит ото всех невзгод.       Эту вишню зовут Намджун, решает Чонгук. Потому что Намджун защищает его.       Мать больше не стала пытать сына, а сразу после того, как принесла лекарства, скрылась за дверью. В страшном внешнем мире, где каждый для Чонгука — враг. Даже его собственная тень. Иногда подростку кажется, что, если хоть один источник света попадёт на него, она отбросит его вторую сущность. Которая вновь его сожрёт.       Невольно Чонгук косится на пол — туда, где колени его отбрасывают тень. Он сам, а может, другое существо. Здесь оно его не тронет. Потому что за его спиной — сотни ветвей и тысячи цветков.       “Ты не должен бояться сам себя, Чонгук”, — слышит он голос и поворачивается. Нарисованные ветви чуть покачиваются в такт ветру. Несуществующему, кажется мальчишке, но подхватывающие его тело.       — Я не боюсь себя, — отвечает Чонгук.       “Это нормально — бояться. Но ты для себя самый большой друг. Никто не будет тебе таким другом, как ты сам”       — Знаю, — он кивает. — Но разве это, — он указывает под ноги, — тоже я?       “Нет”, — ответ, прерываемый скрипом.       Чонгук отвлекается от разговоров с деревом и смотрит на Намджуна. Тот прикрывает за собой дверь и смотрит на то, чем занимается подросток.       — Ты с кем-то разговаривал? — спрашивает, но с места не двигается.       Чонгук пугается. Он отрицательно качает головой, из-за чего несколько отросших прядей бьют его по щекам. Не должен рассказывать о своих друзьях. Такие друзья — это не то, что ему нужно. Так говорил второй психолог, это же подтверждал третий. Они называли его психом, сумасшедшим. Но ведь Чонгук нормальный. Просто напуганный.       Ответу этому Намджун, кажется, не верит. Он кладёт свою сумку на стоящий у стены стул и подходит к Чонгуку. Присаживается рядом с ним и сразу же поворачивается головой к дереву. Осматривает его до неприличия долго, молчит, уходя в свои мысли. И только после этого говорит:       — Как его зовут? Ты придумал ему имя?       Чонгук кивает.       — Его зовут так же, как вас, — почти смущённо и несколько удивляя мужчину.       Только вот лицо психолога из удивлённого быстро становится тёплым. Он улыбается, из-за чего на щеках его появляются ямочки, а затем оборачивается на рисунки. Чонгуку в этот момент кажется, словно Намджун проникает в его душу. До этого в неё могла проникать только мама.       И нет, Чонгук не против. Ведь Намджун не плохой человек.       — Друзья — это хорошо, — говорит Намджун, поворачиваясь обратно к подростку лицом. — Тебе было одиноко до того, как у тебя появилось это дерево?       В ответ лишь кивок. Чонгук неловко смотрит вниз, рассматривает испачканные в синей и розовой краске ладони. Понимает только сейчас, что до этого его время скрашивали лишь мама и другие специалисты. Иногда приходил отец — очень редко. Они уже давно не живут с мамой вместе. Иногда Чонгук скучает по папе, но он не говорит об этом. “Мы должны быть сильными даже без него”, — говорила мать, поглаживая заплаканного мальчишку. Поэтому Чонгук молчит. Он ведь сильный.       Но теперь в его жизни появилось что-то, что Чонгук невероятно ценит. Такого у него никогда не было. “Или было”, — думает, но сразу отбрасывает эти мысли. То, что было — того не было. По крайней мере, для него.       — Мы все одиноки в этом мире. Поэтому пытаемся найти что-то, за что можем ухватиться, — говорит Намджун. Он вновь вернул своё внимание к дереву. — Что-то, что спасёт нас от бездны отчаяния. И когда человек это находит, он думает, что вновь начинает жить.       Намджун опускает взгляд на Чонгука. Тот смотрит на него, слушает внимательно, впитывает.       — Ты жив, Чонгук?       — А вы? — неожиданно для себя спрашивает тот.       На губах напротив — улыбка. Та самая, что скрывает прищуренные глаза, внимательно оглядывающие проступившее ребяческое любопытство.       — Все живущие — мертвы, в то время как все мёртвые — живут, Чонгук.       Чонгук не отвечает, но и не спрашивает более. В его голове ворох вопросов, которые будут мучить его во снах, которыми он будет делиться с деревом. Но пока что он лишь тянет руку к одному из рисунков и протягивает его Намджуну.       “Подарок”, — как бы говорит он, но сам молчит. Лишь смотрит так, как боялся смотреть ещё парой сеансов назад, и по-настоящему искренне улыбается, когда мужчина принимает рисунок.       Это самый удачный, думает Чонгук. Потому что он нарисован чёрными красками.