Тяжёлый дым

«Кто-то спросил меня, какие сны я вижу. Я ничего не ответил. О, если бы этот любопытствующий узнал, что мне снится, он тотчас пожалел бы о своём вопросе. Что мне снится? Мне снится смерть. Ведь она неизбежна. Она точно так же естественна, как жизнь. А какой разной бывает смерть. Об этом даже думать страшно. Мои сны темны, безысходны, пугающи. Мне всегда снится смерть». Вечерело. Вдалеке звенел церковный колокол. Его гулкие перезвоны словно предвещали беду. В темнеющем небе метались вороны, не поделив, должно быть, кусок кровавой плоти. Всё вокруг жило в ожидании осени: нежный фиолетовый туман окутывал реку ещё до ночи, пахло ольхой и сиреневыми хризантемами. И двухэтажный коричневый дом идеально вписывался в вечерний пейзаж. Пол на большой застеклённой веранде был скрипуч, по осени на него опускались случайные пожелтевшие листья, которые невольно заносили с собой посетители. Усадьба эта находилась в небольшой низине, в окружении древних толстостволых дубов и изящных ив, тянущихся своими локонами к земле. За рекой виднелся соседский особняк, более светлый и гостеприимный. Казалось, речная линия разделила мир пополам: на тёмный, порочный и мир радостный, добрый, солнечный. Почему-то на берегу, где красовался белокаменный дом графа Терентьева, было спокойно, а на противоположном — тревожно. На веранде, укутавшись в лёгкий чёрный плед, сидел мужчина. Издалека могло показаться, что он, если не мёртв, то серьёзно болен: синяки под глазами, нездоровая бледность. Лицо, мужественное и привлекательное, притягивало какой-то злой красотой, красотой увядания. Серые глаза, короткая борода, прямой нос, взлохмаченные русые волосы до середины шеи — этот человек казался творцом, разум которого денно и нощно находится в поиске. Тонкие губы подрагивали, взгляд был устремлён в одну точку. Мысли этого человека витали где-то очень далеко от этой усадьбы. Дверь приоткрылась и на веранде появился мужчина в простом сером костюме. Поклонившись, он заискивающе заговорил: — Господин, я узнал, как вы велели… Агафон прибыл к Терентьеву не более часа назад. Какое-то время на веранде висело тяжёлое, словно зимнее серое небо, молчание. Но вот Елисей шевельнулся и перевёл на своего слугу мрачный, какой-то инфернальный взгляд: — Точно знаешь? Его голос, подёрнутый хрипотцой, звучал глухо. — Да-с! Видел его самолично, барин, — ещё раз поклонившись, бойко отозвался Григорий. — Хорошо… Это хорошо… — Прикажете привести его? — Нет, не сейчас. Ступай. Григорий кивнул и сделал пару шагов назад, после чего развернулся и вышел. Бударов потёр глаза, медленно выпутался из пледа и подошёл к столу, на котором стояли керосиновая лампа и плетёная тарелка с крупными жёлтыми яблоками. Что же, стало быть, теперь проклятый колдун поблизости. Значит, теперь есть время… Бударов взял яблоко и вышел на улицу. Солнце уже село и над окрестностями сгущался синий вечер. Мужчина, медленно моргая и крепко сжимая в ладони яблоко, вышел к небольшому сараю, находящемуся почти что у реки. Отворив дверь, он шагнул в тёмное помещение. Пахло кровью, грязью, скорой смертью. У Бударова закружилась голова от этого аромата. Он замер и на миг прикрыл глаза, стараясь прийти в себя. Тихий стон и звон цепей вывел его из ступора. Елисей открыл глаза и посмотрел на мужчину, привязанного к столбу. Рубаха на нём была порвана и пропитана кровью. На коже виднелись следы от ударов плетьми и палками. Елисей приблизился к пленнику, внимательно рассматривая его. Тот с трудом приоткрыл левый глаз. Его губы задрожали: — Ты… сгоришь… в аду… Бударов остановил взгляд на распухшем лице своего слуги. Отворилась дверь и в сарай вошёл Ермолай. — Барин, — произнёс он, поклонившись. — Подвесь его головой вниз, — раздражённо произнёс Елисей, не сводя пристального взгляда с лица мужчины. — Будет сделано, — здоровяк Ермолай ловко избавил несчастного от цепей, бросил его на пол, схватил ноги и начал возиться с кандалами. Спустя несколько минут кричащий от боли Степан висел вниз головой, и его и без того измученное лицо стало алым. — Посмотрим, сколько ты так провисишь, прежде, чем начнёшь молить о пощаде, — отчеканил Бударов и вышел из сарая. Стоило Елисею выйти, как Степана обильно вырвало, но из-за своего положения он начал захлебываться своей же рвотой. Бударов подошёл к реке и его уставший серый взгляд остановился на белокаменном доме Терентьева. Оттуда доносились звуки музыки, свет горел в каждом окне, даже в саду было много света. И неожиданно, словно неприкаянный дух, на том берегу возникла небольшая фигура. Старик пристально наблюдал за Бударовым, а потом поднял руку, указывая на него пальцем и что-то выкрикивая. Что именно, разобрать было нельзя. Туман становился всё гуще, а Бударов наблюдал за стариком, не решаясь шевельнуться. И в какой-то миг Агафон, так звали ведуна, исчез. То, что это был Агафон, Елисей ни секунды не сомневался. Посмотрев на яблоко в своей руке, мужчина откусил от него немного и направился в дом. Он сидел в своей спальне за книгой, не вникая в написанное, когда в дверь постучали. Оказалось, это Григорий. — Негодяй Стёпка скончался, барин… — Ещё один, — блеснув глазами, рассеянно отозвался Бударов. — Что ж, ты знаешь, что делать. — Да, господин. Сейчас же этим займусь. Елисей кивнул и улыбнулся своим мыслям. Григорий опасливо покосился на Бударова и тихо закрыл за собой дверь.

***

Утро следующего дня принесло зной. Природа будто бы притихла: ни облачка, ни ветерка. На возвышенности величественно тянулась к небу потрясающей красоты Церковь Девы Марии. — Как вам в России, падре Рохес? — доброжелательно улыбнувшись, спросила старая вдова Приморова. — Красиво. Здесь очень красиво, — с ощутимым акцентом заметил Алонсо и коснулся пальцем белой колоратки на своей шее. Русский разговорный язык пока что давался ему не столь хорошо, как хотелось бы, поэтому приходилось выдерживать паузы, чтобы обдумать ответ. Приморова с благоговением смотрела на Рохеса, думая, какая же это честь  — быть прихожанкой новой церкви. Ещё и священник-иностранец… Будет, что обсудить вечером в салоне графини Лукеевой. Убрав руки за спину, Алонсо проводил даму до ворот. Солнечная погода напоминала о родном Мадриде, поэтому на душе мужчины было спокойно и светло. За последние несколько лет ему удалось полностью отречься от своего прошлого. — До пятницы, святой отец, — улыбнулась Приморова, доставая чёрный веер и начиная обмахиваться им. — До пятницы. Храни вас Господь. Алонсо Рохес вырос в бедном квартале Мадрида. Его родители были очень страстной парой: каждый день был наполнен скандалами и сексуальной близостью. Всё это происходило практически на глазах у Алонсо и его старшего брата Фернандо. Однажды отец ушёл и больше никогда не вернулся. Элона помешалась и попала в психиатрическую клинику. А спустя полгода Алонсо узнал, что его отца убили бандиты. Именно поэтому он не вернулся. Алонсо поступил на службу в армию и без каких-либо невзгод дослужился до капитана, но три года назад, после одной ужасной истории, он понял, что живёт не так, как должен. Бросив военную карьеру, Рохес твёрдо решил посвятить остаток своей жизни служению Господу. Слишком многое ему пришлось пережить. Здесь, вдали от прежнего уклада жизни, он должен найти успокоение. — Так как он умер-то? — Головой вниз повесили, он три часа продержался. Алонсо посмотрел направо. За воротами стояли двое мужчин, с испугом взирая друг на друга. — Ну и Бударов, ну и дьявол… — Тише ты! Возле церкви стоим! — шикнул усатый мужчина и перекрестился.