Тяжёлый дым

Бударов задремал на берегу реки. День догорал, оставляя на небе нежно-розовые акварельные разводы. В траве пели кузнечики, где-то в отдалении стучала колотушка. Впервые за долгое время он видел белёсые, прозрачные сны, которые не могли опечалить или порадовать. Они были пусты. Но вдруг светлое полотно сновидений пошло тёмными пятнами. Елисей вздрогнул и приоткрыл глаза. Взгляд упёрся в дряблое лицо старика. Тот что-то шептал, быстро двигая бледными губами. Бударов поспешно встал на ноги, не сводя холодного и злого взгляда с юродивого. — Кто ты? — в голосе Елисея звучала лёгкая хрипотца. — Агафон. Разве ты не желал меня видеть? — склонив голову набок, задумчиво отозвался старик. На нём была простая крестьянская рубаха, подпоясанная верёвкой. Седые волосы волнами спадали на плечи, белоснежная борода была необычайно длинной. Бударова удивили его глаза: один был ярко-жёлтым, другой чёрным. — Откуда узнал? — насмешливо спросил Елисей, впрочем, напряжённый взгляд выдал его. — На то я и ведун, чтоб думы чужие читать, — опираясь на длинную палку, старик шагнул по направлению к мужчине. — Так чего хотел от меня? Только нить не тяни. — Так ты ведь мои думы насквозь видишь. Зачем спрашиваешь? — ухмыльнувшись, спесиво спросил Бударов. Старик какое-то время хмуро молчал, неотрывно глядя в мужественное лицо Елисея. Потому шепнул что-то и покачал головой: — Неподалёку она… Бударов раздул ноздри и прищурился. — Печерников монастырь. Там ищи, — добавил колдун небрежно и, отвернувшись, пошёл прочь. Елисей поражённо смотрел в спину старика, а через несколько секунд побежал вперёд и преградил колдуну дорогу. — Что ты ещё о ней знаешь? — отчеканил он. — Тебе не понравится то, что я скажу. — Говори, волхв! — Хорошо, как пожелаешь. Вижу я, что безумна она. Жизнь жестоко отомстила ей. Не любит она, когда в её планы вмешиваются. А ты — первая кровь её, во всём её продолжение. Гляди, как бы судьба её в жизни твоей не повторилась. Бударов молча взирал на старика, под его глазами появились синяки, лицо сделалось бледным и болезненным. Более Елисей ничего не спрашивал и позволил Агафону уйти. Он долго стоял, глядя прямо перед собой, а в голове, словно приговор, снова и снова звучали слова старого колдуна. Той же ночью Бударов бесшумно покинул усадьбу. Конь резво мчался вперёд. Мимо мелькали деревушки и леса. Несколько раз за время поездки Елисей останавливался и давал животному напиться и отдохнуть. Он прибыл в Печерников монастырь, когда утреннее золото солнца щедро рассыпалось по окрестностям. Отдав жеребца конюху, Бударов раскланялся со старым монахом, который вышел его встречать. Тот как-то странно, словно предчувствуя беду, взирал на Елисея. — Я прибыл к вам, чтобы повидаться с Еленой Зотчиной, — после формальных приветствий произнёс Елисей. Повисло тягостное молчание. Монах, казалось, не на шутку испугался. Это насторожило Бударова. Он мгновенно понял, что Агафон не солгал, что Она где-то здесь. — А кто вы есть? — помолчав, спросил монах. — Троюродный племянник. Мой отец недавно умер и, будучи на смертном одре, наказал увидеться с Еленой Петровной. Я очень надеюсь на вашу помощь. — К ней никто никогда не приходил, поэтому я немного растерян, — тихо произнёс старик и, резко развернувшись, направился в сторону помпезного здания монастыря. Они вошли на его территорию и, миновав большую часть, оказались на огороженном участке земли. Монах указал взглядом на железные решётки, виднеющиеся на земле. Бударов с замиранием сердца приблизился к ним. Его глазам предстала ужасающая картина: чудовище, лишь отдалённо напоминающее человека, тыкалось лицом между прутьев решётки. И этим чудовищем была Елена Петровна. У неё были голубоватые губы, безумные полуслепые глаза, почти полностью выпавшие зубы. Заметив подошедшего, женщина что-то забормотала, но слов было не разобрать. Бударов сделал ещё один шаг и упал на колени, не моргая, глядя на пленницу страшным взглядом. Елена Петровна оголила жёлтые зубы и тряхнула головой. Седые волосы взметнулись в темноте ямы. — Госпожа Зотчина была заточена в эту камеру по решению Его Величества тридцать лет назад. Я думал, вы знали, — с тревогой глядя на Бударова, произнёс монах и, отвернувшись, зашагал прочь. Женщина изменилась в лице и сжала тонкими пальцами прутья решётки. Склонив голову набок, она будто бы силилась узнать своего гостя. Елисей положил свои ладони поверх её рук, в холодных и злых глазах собралась влага, а он и не заметил. — Матушка… Что они с вами сделали… — хрипло прошептал он. Елена Петровна слегка выпучила глаза. Было непонятно, чувствует ли она хоть что-то к своему сыну, которого не видела целых тридцать лет. Бударову было неведомо, в каких мирах заплутал разум его маменьки. Но какое это могло иметь значение, когда они наконец-то встретились? Он вернулся домой с наступлением темноты. Бледное лицо и дьявольский блеск в глазах распугали всю прислугу, которая отводила взгляды, боясь попасть в немилость к своему господину. Бударов напряжённо думал о чём-то своём, казалось, остального мира для него просто не существует. Мужчина сидел в гостиной, сливаясь с темнотой, царящей в ней. Глаша и Степанида боялись заглянуть и спросить, не нужно ли чего барину. Пихая друг друга локтями, они стояли возле двери, ведущей в гостиную и перешёптывались. Григорий, будучи самым смелым из прислуги, накрутил на палец свой рыжий ус и порывисто вошёл в помещение. Остановившись, поклонился, всем своим видом выражая почтение: — Изволите ли отужинать-с? Бударов медленно перевёл полубезумный взгляд на своего верного слугу. Его губы изогнулись в болезненной улыбке. Он молча смотрел на Верховского, словно не понимая, что тот только что сказал. Нет, в этом доме не было никого, кто мог бы понять его, почувствовать эту смутную боль, окрашенную в алый цвет. Все, кто находились здесь, были лишь фантомами, волей случая попавшиеся на его жизненном пути. Бударов покачал головой: как же смешно и печально это осознавать! Он один должен пройти этот путь. — Собери всех во дворе, — в голосе Елисея звучало нечто ужасное, от чего даже у бывалого и наглого Верховского по спине пробежал холодок. Ещё раз поклонившись, он попятился спиной к двери и вышел из гостиной. Через несколько минут вся прислуга уже была собрана возле дома. Бударов медленно спустился с крыльца и остановился возле перепуганных людей, стоявших плечом к плечу. Никто из них не знал, куда девались некоторые слуги. Они просто пропадали. Григорий обычно прерывал их рассуждения и попытки выяснить, что сталось с Юркой, Аглаей, Степаном. Были и другие — всех уже не упомнишь. Верховский грозил прогнать со двора, и подобные разговоры тут же прекращались. Теперь же Григорий нервно взирал на господина Бударова, как бы понимая, что этим вечером тот может натворить таких дел, что скрыть уже ничего будет нельзя. — Ты. На конюшню, — рявкнул Елисей, останавливаясь напротив Матвея. Лопоухий парень задрожал, как осиновый лист. Он с надеждой взглянул на Григория, мысленно моля его вступиться. Верховский же негромко и совершенно спокойно произнёс: — Тебе второе приглашение нужно? Делай, что барин велит! Матвей опустил плечи и медленно направился в сторону конюшни. Это был неграмотный и молчаливый парнишка, у которого наблюдались дефекты речи. Израненная душа Бударова требовала крови и никто не виноват, что полубезумный серый взгляд остановился именно на Матвее. Остальная прислуга была отправлена спать. Григорий вошёл на конюшню следом за барином и лопоухим конюхом. Елисей приказал привязать несчастного. Верховский быстро выполнил приказ своего хозяина, после чего услужливо принёс розги. Оскалившись, жадно втягивая спёртый воздух, Бударов с наслаждением нанёс Матвею первый удар. Сначала тот стонал и мычал, изо всех сил стараясь сдерживаться, но потом Елисей вошёл в раж. Он с силой, со всей своей ненавистью наносил удар за ударом. Спина парнишки давно превратилась в кровавое месиво, рубашка свисала красными лохмотьями, но Бударов и не думал останавливаться. В его глазах застыла сталь, губы дрожали, на лбу выступила испарина. Безумные вопли Матвея напоминали нечеловеческий рёв. Он рыдал, находясь на границе между явью и забвением. Но ничто не могло остановить Елисея… Когда тёмное облако рассеялось, Бударов замер. Матвей уже давно был мёртв. Кожа на его спине расползалась, оголяя мясо. Лицо и руки Елисея были в крови. Выпустив из руки розги, мужчина, пошатываясь, вышел из конюшни. Окрестности освещал блеклый лунный свет. Что они сделали с тобой, матушка?..

***

Неподалёку от усадьбы Рощина находился великолепный пруд с тёмно-синей гладью воды, на которой, по обыкновению, были рассыпаны пожелтевшие листья. Всем, кто хотя бы раз побывал в этом тихом живописном месте, начинало казаться, что они соприкоснулись с некой сакральной тайной. На другом берегу пруда находилась белая беседка с крышей-сферой и греческими колоннами. В сумерках могло показаться, что на ней сидят призраки двух влюблённых, спрятавшихся от всего мира. Бударов прибыл на ужин в дом Рощина вечером в субботу. Он не любил выходы в свет, но Кондрат Иванович был, пожалуй, единственным человеком, с которым Елисей мог поговорить. Кто-то считал этого мужчину талантливым писателем, кто-то — чудовищным графоманом. Бударов не читал его книг, но почему-то был уверен, что те ему не понравятся. Он сидел на траве, глядя на тёмную синь воды, когда за спиной послышались шаги. Елисей обернулся и увидел католического священника. Тот держал в руке керосиновую лампу, и её блеклый свет падал на его строгое лицо. Они успели перекинуться несколькими фразами за ужином и поэтому неловкости знакомства уже не было. — Красивое место, — заметил Рохес. — Я посещаю дом Рощина только ради него, — кивнув, задумчиво ответил Бударов. — Вы давно знакомы? — Пять лет. С тех пор, как я переехал в соседнее поместье. — Возьмите. Сумерки надвигаются, — отозвался священник и протянул Елисею лампу. Тот снова взглянул на испанца, отрываясь от созерцания беседки на другом берегу. Немного подумав, он поднялся и взял керосинку. — Я люблю сумерки. Ещё не темнота, но уже и не свет… — Ваша душа тоже похожа на сумерки, — ответил Алонсо, глядя в блестящие серые глаза, зрачки которых напоминали капли дождя на серебре. — Вы так быстро узнали это, святой отец? — с нотками саркастичности поинтересовался Бударов. — Выходит, что так. Вы верите в Бога? — В Бога? Хм. Пожалуй, нет. Я не могу ответить на этот вопрос, потому что… в поисках. Они медленно пошли в сторону дома. Надвигающийся вечер окутывал окрестности в синюю полупрозрачную вуаль. В воздухе, казалось, замерла тревога, такую тревогу обычно ощущаешь в преддверии дождя. Мужчины вошли в дом. Все гости ушли на прогулку, поэтому внутри царила благодатная тишина. Занавески в гостиной взметнулись к потолку и Бударов заметил, что окна были распахнуты. Тьма боролась со светом, всё вокруг было окрашено в серый цвет надвигающегося вечера. — Как вы пришли к Богу? — помолчав, спросил Елисей, ставя керосиновую лампу на стол, на котором ещё находились серебряные тарелки с малиновым тортом. — Я был военным. Мне приходилось убивать людей… Однажды мне пришло озарение, что я живу не той жизнью, которой следовало, мои руки в крови, а сам я — пленник жизненной суеты. Бударов перевёл взгляд на свои руки и ничего не ответил. Священник так и стоял возле двери, глядя на то, как лицо Елисея теряется в мрачной пелене сумерек. У них было некоторое время, пока никто не вернулся, и не нарушил магию тишины, в которой оба находили для себя что-то своё. И в эти минуты им были не нужны никакие слова.