Сказания блудного пса

Ошибки признавать трудно. Ещё труднее не потерять самообладания перед боссом, поэтому Чуя сильнее расправляет плечи, почти до боли, и смотрит прямо на Мори — не по-детски серьёзно, даже строго, неловко убирая ладони в карманы брюк, чтобы не показывать нервной дрожи. Огай щурит глаза. Накахара знает, что у того будут претензии, серьёзные претензии, потому что миссия провалена, потому что предатели все до одного убиты, потому что Порчу надо было аннулировать раньше, и потому что... Последнее «потому что» — самое болезненное и неприятное, перечёркивающее все предыдущие, и Чуя почти наверняка уверен, что именно из-за него Огай смотрит так разочарованно, словно они проиграли не бой, а войну — но, кажется, для босса действительно нет существенной разницы: они на самом деле оплошали. Мальчик с внутренним опасливым трепетом смотрит, как губы Мори искажает кривая улыбка и как глаза гневно блестят в сумраке кабинета. Это выглядит так устрашающе, что Накахара не выдерживает и переминается с ноги на ногу. — Чуя-кун, — тихо, едва ли раскрывая рот, тянет босс, и мальчишка не может не вздрогнуть, — ты ведь понимаешь свою ответственность? — Мори говорит вкрадчиво, в его голосе не проскальзывает порицания, но Чуя всем нутром чувствует, что ими — им в частности — недовольны. — Босс... — Коё, до этого безмолвно сидевшая в кресле и наблюдавшая за всем со стороны, немного подаётся вперёд, но Огай останавливает её небрежным взмахом руки. Чуя невольно сглатывает. Его колотит нервная дрожь, и желание унести отсюда ноги становится почти навязчивым, вот только от взгляда босса мурашки бегут по спине и сдвинуться с места практически невозможно. — Чуя-кун, — зовёт Огай, и Чуя мысленно умоляет: не напоминай, не напоминай, не напоминай, не на... — это по твоей вине Дазай-кун сейчас без сознания. Ладони сами по себе сжимаются в кулаки. Ошибки признавать действительно трудно. — Простите, босс... — робко шепчет мальчишка. Плечи его мелко подрагивают, глаза начинает щипать, и он понимает, что вот-вот даст слабину, расплачется прямо перед боссом, вот только труднее, чем признавать ошибки, — простить себя за то, что позволил ранить напарника.

***

Видеть напарника молчаливым, бледным, но самое главное — бессознательным, отчего-то неприятно и даже страшно. Чуя топчется на пороге палаты, мнёт дрожащими пальцами шляпу и внимательно, неотрывно смотрит на Дазая, словно впервые видя его таким спокойным и таким... слабым. Дазай — это вечно зудящая назойливая муха, способная свести с ума любого. Дазай — это шило в одном месте, мешающее нормально жить. Дазай — это незатыкаемый болван, способный обвести вокруг пальца даже дьявола. В конце концов, Дазай — это Дазай. Чуя поджимает губы и вздыхает. Осторожно присаживается на стул возле койки и укладывает шляпу на тумбочку, чтобы ещё больше не помять. Дазай дышит ровно. Его дыхание спокойное, глубокое — у Чуи создаётся ощущение, что напарник просто устал и уснул, но в памяти ещё были свежи подробности миссии — и каждый момент отдавался искренним раскаянием в груди мальчишки: не защитил, не успел, не помог. Чувство вины оказалось слишком сильным: оно грызло и разъедало рёбра. Такое ощущается впервые — и Чуя не знает, что делать с этим, потому лишь зло трёт защипавшие глаза, шмыгает носом. — Придурок Дазай, — шёпотом зовёт Чуя и легонько дёргает напарника за рукав, — просыпайся скорее.

***

— Милый, — Коё заглядывает в палату, едва приоткрыв скрипучую дверь, и Чуя отрывает голову от койки, заспанно глядя на наставницу: у него затекла шея, болят руки, опухли глаза, но он лишь лениво разминает мышцы, усаживается обратно, принимая изначальное положение, и бросает беглый взгляд на Дазая: у того, кажется, за всё время сна ни на секунду не сбивалось дыхание. — Он уже два дня не просыпается. — Голос Чуи слегка хрипит и дрожит после сна, и мальчик кашляет в ладонь, стараясь скрыть проявление подобной слабости, но подошедшая к постели Коё лишь треплет его всклоченные волосы и улыбается — мягко, по-матерински. — Всё с ним будет в порядке. — Её ласковая рука зарывается в рыжие вихры, распутывает завитки у висков, и Чуя подставляется её нежным ладоням, невольно расслабляясь. — Это же Дазай. «Это же Дазай», — мысленно соглашается мальчик и переводит взгляд на Осаму. Дазай — это безбашенный идиот, способный перевернуть всю жизнь одним своим присутствием вверх тормашками. Дазай — это ублюдок, совершенно не ценящий себя. Дазай — это такая зараза, которая становится неотъемлемой частью жизни, а когда исчезает — оставляет после себя только тянущую, противную, зыбкую пустоту. Чуя вздыхает и касается пальцами прохладной ладони напарника. — Он просто обязан очнуться. — Непременно, — улыбается Коё.

***

Чуя просыпается от того, как кто-то осторожно, почти что бережно перебирает его волосы и то ли мурлычет, то ли напевает под нос какую-то бессвязную ерунду. Опухшие веки поднимать тяжело. Лишь усилием воли мальчик умудряется продрать один глаз, разлепляет ресницы и, всё ещё не отрывая головы от матраца, прослеживает мутным осоловелым взглядом за чужой рукой, задерживается на тронутым лунным светом тёмных растрёпанных волосах — и спохватывается, садится ровно, скидывая ладонь со своей головы. Дазай расплывается в широкой, беззаботной улыбке. Чуя думает, что врезать напарнику — самое время, но сил поднять руки почему-то нет. Впрочем, нет сил даже как-то обзывать этого придурка. — Волновался за меня, Чуя? — Голос Дазая немного хрипит, срывается, сипит, но при этом остаётся спокойным, даже немного весёлым, и прошедшие четыре дня кажутся слишком незначительными, пустыми по сравнению с тем, что сейчас Осаму — бодрый, здоровый и всё так же невыносимо бесящий. — Ещё чего, — грубо бросает Чуя в ответ, тщательно стараясь не выдавать своего облегчения: пусть напарник — та ещё заноза, но нахально-весёлым его видеть оказывается привычнее. — Просто босс приказал за тобой присмотреть. Дазай усмехается, хитро прищуривая глаза. — Ты совсем не умеешь врать, Чуя. — Завались. — Он резко поднимается со стула и, оправив помятую рубашку, твёрдым шагом направляется к выходу: ему больше нечего делать в палате: Дазай в порядке, уже язвит и выводит из себя, так что будет лучше, если за ним присмотрит кто-то из персонала, а у Чуи дела есть. Найдутся. Придумает что-нибудь, пока Дазай будет приходить в себя и возвращаться в строй. Но на самом пороге Чуя всё же останавливается и бросает через плечо: — С возвращением... напарник.