Вверх по лестнице, ведущей вниз

1. 1828 год, 13 сентября. Белая лошадь и сахар.       Утренним инеем заволокло всё: каменную кладку дорог и мостовых, утрене-вялую сентябрьскую траву, наружные подоконники множества окон жилых домов. Великий Петербург встретил Николая Васильевича первым осенним заморозком. Воздух был опасливо влажным, а после Москвы казался юному писателю и вовсе мокрым.       Повозка, запряжённая одной породистой белой лошадью с идеально ровным шёлком хвоста, ждала юношу в тумане, недалеко от вокзала — и это его радовало. Его близкий и единственный друг, Анатолий Ильич Куплинов, по своей традиции сдержал своё слово и позаботился, чтобы у только прибывшего Николая был и свой транспорт, и своя крыша над головой. Направляясь с двумя чемоданами через привокзальную площадь к ожидающей повозке, писатель отметил белую стройную лошадь в утреннем тумане весьма поэтичным видением. Выйдя из-за повозки, кучер увидел подошедшего, тут же с улыбкой принимая у того чемодан. У кучера была ухоженная белая, как шерсть лошади, небольшая борода, и радушные голубые глаза, оставшиеся молодыми. — Николай Васильевич, рад Вас видеть! — они крепко пожали друг другу руки, а пожилой принял и второй чемодан, чтобы погрузить их в повозку. — Можете звать меня Юрием, я на официальный лоск не пылок, — голос был силён и громок, но не раздражал. Он напоминал по силе своей и мудрости трёхсотлетний дуб. Николай улыбнулся чуть смущённо, поправляя кожаные перчатки. — Весьма рад знакомству. — А я буду Вашим кучером, знаться? Меня по Вас хозяин нанял. Ну, честь имею, честь имею, — кивнул Юрий, поставив чемоданы внутри экипажа так, чтобы те не упали во время дороги. — Как оно в Москве? Свои порядки? Да, давно я там не был — уж лет так двадцать. Николай, занимая место, подумал, что это мог быть вопрос риторический, но ответить решил: — Что-то изменилось, Юрий.. — задумчиво, со слабой улыбкой предположил он. — Изменилась мода дамских шляпок да чистокровность запряжённых коней. Кучер смеялся глубоко и по-мужски красиво — писателю смех был слышен с улицы, когда натянулись вожжи и лошадь с благородным тактом пошагала по пустой мостовой. Мало, кто в такую рань и мороз выходил из дома, отчего улицы были девственно-туманны, тихи и пусты, а Николай Гоголь наслаждался видом из окна.

***

      В комнате было сыро и прохладно, а порывы ветра из открытого окна взмывали белую штору. Скромное количество вещей было уже распаковано. Остальное имущество молодого писателя сейчас переправляли рекою на корабле. И самому себе, и Анатолию Ильичу, юноша твёрдо пообещал, что освоившись в Санкт-Петербурге, он постепенно обзаведётся и своим экипажем с кучером, и своей спальней. При бóльшем складе — и домом.       Безделье изматывало юношу, и пусть поэтичный образ статной лошади в тумане ещё прибывал в его сознании, сейчас вдохновения у Николая недоставало. Не хотелось обедать, но хотелось что-то создать. Немного растерянный, он, стоя посреди просторных покоев в ясных светло-синих тонах, пошарил в карманах костюмных брюк. В итоге, юноша выудил лишь одну маленькую конфету. Юный писатель знал — он не напишет ни единой строчки, пока не получит кубики белого сахара.       Пиджак, бережно сложенный на спинке кресла, так и остался на своём месте, а Николай отправился в столовую украдкой, в белоснежной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Вместе с хозяевами поместье словно дремало, и юноша ступал вниз, на первый этаж, как мог тише, не желая нарушать тишину.       В столовой стол оказался абсолютно пуст — его накроют к обеду, ибо в субботнее утро завтрак был заменён долгим сном, как подумалось писателю. Он отправился в буфет. Прикусив губу, Николай аккуратно открывал и закрывал дверцы в поиске сахарницы. Он вспоминал, как в детстве, в отчем доме в Больших Сорочинцах, искал в материнской кухне сладости, прокравшись также, тайком. Когда с улыбкой юноша берёт в руки сахарницу, он вздрагивает, услышав позади шаги. В буфет зашла женщина лет тридцати, с русыми волосами, собранными в хвост лентой, и в одежде прислуги. — Николай Васильевич? — изумилась она. Юноша, смутившись, опустил взгляд и неуклюже хлопнул дверцей шкафа. О, как же он не любил привлекать к себе внимание, приковывать косые взгляды. Он был очень скромен, поэтому сейчас корил себя, что допустил от себя поведение какого-то мальчишки. Прислужная увидела смятение на лице застывшего гостя. — Господин, что же Вы?.. — осторожно спросила она. Николай на секунду поднял взгляд, разомкнул губы, собираясь что-то сказать. Отвёл взгляд обратно, но всё же сказал: — Простите, пожалуйста, — тихо проговорил он, неловким движением заправив тёмные отросшие пряди за левое ухо, — мне просто.. нужен сахар. Некоторое время они молчали. Николаю казалось, что он сейчас провалится под плитку от стыда. Это же надо было так… — Вам сахар к чаю? — спохватилась прислужная. — Давайте, что же Вы, я сама сделаю Вам чай! Вы с дороги устали, отдыхайте, а я всё сделаю! — Нет-нет.. — робко покачал головой Николай, медленно отступая к двери и прижимая к себе фарфоровый бочонок. — Не к чаю, — всё же посмотрев на сбитую с толку женщину уже с порога, юноша неслышно добавил: — Простите, — и поспешно ушёл в спальню.

***

      Белоснежный сладкий кубик таял во рту, а юный писатель, ткнув бумагу острым кончиком пера, всё ещё корил себя. Он не понимал, как же и почему так выходит: он, всю жизнь желая быть самым неприметным даже в тени, в результате, наоборот, попадал в самые неловкие, смущающие моменты, где был главной персоной. Это казалось нечестным и неправильным, а себе Николай Гоголь казался идиотским шутом в рубашке. «Но кто прекраснее приходит? Как утро свежее горит И на глаза его наводит? Очаровательно стоит?» Николай застыл с очередным кубиком сахара между сомкнутых губ. Выглядело подобающе, но.. может, не станет началом? Слишком откровенно для первых строк. Очнувшись на миг, он вобрал сладость в уста и, прикрыв глаза, застыл снова. Шёпот нежно ласкал спальню: — Взгляните же, как мило будит её лилейная рука, его касается слегка, и возвратиться в мир нам нудит. И вот в полглаза он глядит, и вот спросонья говорит…