Вверх по лестнице, ведущей вниз

2. 19 сентября. Чёртова дюжина и Ужас Гоголя.       В камине мерно потрескивал огонь, а сапог Анатолия Ильича отбрасывал на стену забавную тень в форме собачьей морды. Николай сидел рядом с товарищем, в соседнем кресле, грея руки о тёплую чашку чая. Его неделя выдалась тяжёлой, наполненная неудачами, разочарованиями и нелепыми ситуациями. По бóльшему счёту, Николай снова во всём винил себя.       Семейство Куплиновых, как и ожидалось, радушно приняло гостя, пообещав предоставить ему необходимые условия настолько, насколько потребуется. Проведя в компании друга пару размеренных выходных дня, погуляв по лесу с ним и его охотничьей собакой благородной породы гончая-борзая, Николай отдохнул после пути и написал ещё страницу к неизвестному, разбросанному по частям стихотворению. А стихотворением ли сие было? «Больше в духе лирики», — подумалось юному писателю.       У собаки, что всё время ступала чуть впереди них по позволению хозяина, находясь в поиске дичи, были худые, но жилистые длинные лапы, прямая спина и по-собачьи аристократичный вытянутый череп, что Николай находил идеалистичной природной красотой.       Набравшись сил, юноша с энтузиазмом окунулся в чарующие улочки Петербурга в поисках работы. С каждым вечером его решительное настроение сменялось хмуростью и неловкостью: его никуда не принимали, и посетил он столько улиц, столько мест, что две конторы посетил дважды, окончательно сбившись с памяти к пятнице. Одному Николаю было известно, насколько глупо он себя ощущал, получая в лицо смеющиеся взгляды и слова: «Вы забылись, юноша. Мы отказали Вам в вакансии ещё в среду». Покрывшись красными пятнами и зарывшись в волосы, Николай что-то тихо лепетал, выбегая на улицу.

***

      Выдохнув дым курительной трубки, Анатолий Ильич посмотрел на бледный в полумраке профиль, чуть скрытый чернильными волосами, почти доросшими до плеч. О чём-то подумав, что-то подметив, мужчина перевёл взгляд на огонь, дабы не смущать молодого товарища: всем известно, что временами Николай будто чуял спиной, что на него смотрят без его ведома. — Не горюй, творец. Ещё успеешь за жизнь наработаться вдоволь, — попытался он ободрить юношу. Николай, будто очнувшись, плавно перевёл на Анатолия Ильича взгляд. Посмотрел на него, помолчал, хотя мужчина был в ожидании ответа. — Не всё сразу, Николай, поймите, — снова подал голос он, кончиками пальцев ощупывая трубку. — Не могу я так жить, Анатолий Ильич, — тихо, но чётко произнёс юноша, перебирая в пальцах подол рубашки. — С каждым днём совестью тяготею, что причиняю Вам и Вашим родным неудобства. — Вздор, — резко прервал друга хозяин усадьбы. Заметив, как ссутулился на это Николай, продолжил легче: — Знаете, что Вы сейчас делаете? — серо-голубые глаза настороженно посмотрели на него. — Вы нагоняете на себя тоску и панику. Накручиваете себе то, чего в действительности нет. Чистой воды самовнушение. Так посмотрите же на происходящее трезво, друг! Уж кому, а мне и моей семье Вы не мешаете. Выслушав, Николай на время задержал на Анатолии Ильиче осторожный взгляд.       Порой, тот был ему отцом — сие заметно было и в письмах, когда юноша прибывал в Москве. А познакомиться им удалось в Киеве: Николаю было пятнадцать лет от роду, учился он в обычной гимназии, но на лето с родителями и сестрами-братьями приехал в столицу родной страны, в гости к тёте, сестре матери. Он перед отъездом в Киев успел налатать небольшой сборник стихотворений — его первых стихотворений, и, воспользовавшись случаем прибывания в столице, подал свой сборник в издательский центр на рассмотрение. Стихи было трудно назвать таковыми — недорослевые строки напоминали больше заметки и выписки, плохо рифмующиеся между собой. В печати мальчику отказали, но стало утешением ему знакомство с Анатолием Куплиновым, ставшим ему товарищем по письму на целых четыре года без малого. В жизни они ещё встречались дважды, по случаю обстоятельств — одновременно попадали на праздные сезоны в Мариуполь и Киев. Так и сложился дружеский союз, которому Николай Гоголь был нескончаемо рад. — Я готов всё время выражать свою благодарность Вам, — искренне сказал писатель, повернувшись к Анатолию Ильичу. — Я благодарен Вам каждую минуту, начиная с того дня в редакции, когда я был мальчишкой со сборником нелепиц в руках, и до этой минуты, как Вы приютили меня. Меня — того мальчишку со сборником нелепиц в руках, коим я и остался. Доброй Вам ночи. Николай, мягко поднявшись с кресла, скрылся на лестнице, а Анатолий Ильич остался перед камином, слушая тишину дома и крутя в руках недокуренную трубку.

***

      На туманной опушке располагалось неведанное дерево без листьев, с голыми длинными массивными ветками и почерневшим стволом. Ветки были удивительно тóлсты, напоминая своей силой дубовые, но не это пугало… Николай дёргался, не понимая, где он. Пугали, до безумия пугали на этих могучих ветвях висельники: около дюжины с верёвками на шеях висели женщины, все сплошь в белых платьях-сорочках, бледной кожей и тёмными спутанными волосами, зановесившими лица. Николай отчаянно мотал головой из стороны в сторону, путая отросшие шёлковые локоны и молясь Господу-Богу, чтобы всё это, чем оно ни будь, закончилось быстрее, чем свело бы его с ума. — Господь, святой Иисус Христос, прошу, прости и спаси мою душу, — шептал юноша, содрогаясь. — Спаси меня и разум мой от ужаса и безумия, молю… На проклятой опушке туман, будто нечто живое, плавно клубился и белел, заволакивая собой и делая незримыми щиколотки остывших тел. Николай с болью почувствовал, будто его разум трещиной раскалывается надвое. — Нет… Молю, спаси!       Он резко подаётся вперёд, что-то скидывая с себя и распахивая глаза. Под ночной хлопковой рубашкой узкая грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, а юноша, неотрывно смотря в темноту спальни, сжимал свои колени почти до боли. Когда пульс, бьющий по ушным перепонкам, стал усмиряться, только тогда Николай Гоголь ослабил хватку пальцев и проморгался. Дьявольское видение оказалось жестоким сном, а то, что он в панике скинул с себя, являлось лишь одеялом, теперь скомканным в конце кровати.       Испуг практически полностью отступил, сменившись осознанием произошедшего, и Николай лёг обратно на спину, не укрываясь одеялом — от страха стало душно. Он бы хотел выпить воды, но пятничным вечером был слишком расстроенным и усталым, отчего забыл пополнить стакан на ночь.       Пролежав с открытыми глазами около пяти минут, смотря в темноте туманные силуэты, словно цветной фильм на тёмном полотне, Николай позднее всё же уснул беспокойным сном.

***

      Когда писатель открыл глаза, тусклое сентябрьское солнце уже освещало спальню через светлую штору. Николай со вздохом потёр веки, ощущая, что не выспался этой ночью. Посмотрев на скомканное в ногах одеяло, юный писатель тут же вспомнил жестокий сон. — Ну и приснится же такое.. — самому себе тихо сказал он. Прогоняя сон, юноша потянулся, поднимаясь с нагретого места. В спокойном расположении духа, не смотря на отпечатавшиеся в памяти образы, Николай потянул одеяло вверх, застилая постель. Сердце снова будто забилось где-то в голове, ударяя по ушам, когда в смятом одеяле обнаружилась груда белой ткани. Кажется, даже забыв себя, юноша хватал ткань за тканью, раскладывая женские платья-сорочки одно за другим. Платья с холодных женских тел из сна. А из сна ли? Их была ровно дюжина. И, определённо, дюжина была чёртовой.