Вверх по лестнице, ведущей вниз

8.2 7 октября. Издержки профессии.       Ещё только обед, а шея уже нещадно ныла; писарский деревянный чемодан (коробка?), который висел ремешком на шее Николая и имел в себе элементы канцелярии, был тяжёлым, что особо остро отмечалось в первый служебный день, без привычки. Николай молчал.       Глеб Дмитриевич, жандарм в голубом мундире, оказался безучастным начальством и эгоистичным человеком. Это был низкий и чуть полноватый мужчина старше сорока лет, с занявшимся сединой тонким волосом. Выглядел понуро, смотрел на всё серым холодным взглядом, говорил с долей безразличия, а двигался — медленно. Для юноши он создавал впечатление человека, словно пребывающего в заморозке. Допускалась забавная мысль, что этот кусок льда ненароком успели пару раз обронить. Для остальных сослуживцев Глеб Дмитриевич являл собою человека, присутствие коего ничего не придаст обществу, ровно как и отсутствие от него ничего не отнимет. На нового писаря жандарм с первой встречи смотрел с ленивым раздражением и вынужденным снисхождением, будто на непоседливого ребёнка. Николай молчал.       Дело шло в Петербургском холодном переулке, что находился где-то на окраине города и имел в каждом углу своём грязную тень. В одном из таких углов, прислонённое спиною к стене в сидячем положении, коченело тело: девушка, совсем молоденькая и хорошенькая собою, была удушена чем-то тонким — на хрупенькой шейке багровела узкая полоса. Теперь, смотря на сие, Николай выдохнул, сглатывая горький ком. Уж слишком близко к нему была коченевшая плоть: сделай единственный шаг, и наступишь на небесного цвета юбки. Чтобы смотреть куда-то, лишь бы не на тело, юноша посмотрел на Глеба Дмитриевича. Серый взгляд с обыденным отголоском извечной усталости обводил мёртвую. Лучше Николаю не стало.       Абсолютно не меняясь в лице, жандарм подошёл, склонился над телом, убирая русые локоны волос с шеи. Обошёл тело полукругом, насколько позволял узкий переулочек. Встал на прежнем месте. — Тут и записывать нечего. Писатель неуверенно сжал пальцами край чемодана, ожидая указа. Жандарм снова посмотрел на него с ленивым раздражением и, казалось, неприязнью. Сказать точнее: на приятных вам людей вы так и в жизнь не посмотрите. — Не стойте пнём, Гоголь. Записать что-то в любом случае придется. На весу открыв чемодан, Николай неловко достал лист бумаги, перо, открыл чернильницу, кой была установлена в небольшую ячейку. От волнения и неприятного, доселе неизвестного чувства, юноша чуть было не поставил на листе кляксу, ткнув бумагу пером в ожидании. Глаза сами невольно косились на тело у ног. — Молодая девушка от двадцати до двадцати пяти лет. Личность не установлена. Удушена, на шее тонкая гематомная полоса. Николай не мог отвести взгляд. Он почувствовал, как его начинает подбивать лихорадка, а голос жандарма постепенно принимал звучание словно из-под толщи воды. — Сидячее положение: спиной облокочена к стене, руки лежат на земле ладонями вверх, голова опущена. Пространство вокруг тела — и узкий переулок, и грязные его тени, искажаются подобно дыму на ветру, деформируются под воздействием чего-то, и юноша быстро моргает. Это не помогает: излишнее моргание ведёт за собой лишь острую головную боль. Николай судорожно выдыхает, в глазах темнеет. — Убитая была обнаружена в… Гоголь, Вы пишите? Юноша в удивлении смотрит закрывающимися глазами на жандарма, поражённый, каким приглушённым слышится ему его голос. Становится душно, отчего Николай тянет пальцами воротник рубашки вниз, будто это поможет. — Молодой человек, что же с Вами такое? — и в голосе слышится раздражение. Колени слабеют, и тело ведёт в сторону. В падении писателю кажется, что его сознание из собственного тела словно вытягивает нечто: он ощущает, как покидает свою физическую часть, как ту часть, коей он ещё способен управлять — разум, утягивают в неизвестность. Липкий страх, мучение. Мольба, чтобы это — чем оно ни являйся — прекратилось сейчас же. Это смерть? Если да, Николай и не подозревал, что ему предстоит такая мука. В переулке тело молодого писателя упало на правый бок. Глеб Дмитриевич нетерпимо скривился от грохота писарского чемодана. Чемодан упал рядом с юношей — повезло, что его не прибило им — и явно обрёл с десяток царапин от щебня. Чернильница, выпав из деревянной ячейки, разлила черные реки перед самым лицом Николая. Удивительно, что на кожу не попало ни единой капли, а вот в плечо крылатки чернила принялись щедро впитываться. Жандарм, помедлив, всё же склонился над юношей, проверяя пульс.       Всё это время Николай видел непроглядную темноту; может, он и вовсе ослеп. Неизведанная сила всё тянула его сознание: дальше от брошенного тела, дальше от реального мира. Мира живых людей. Сила яростно бросила его, кажется, наземь. Зрение возвращалось; расплывчатые цветные пятна медленно плыли перед глазами. Руки, изучая плоскость под коленями, нащупали щебень. Танец пятен в очах складывается в подворотню с каменной аркой. Всё было заполнено синеватым светом — только начало смеркаться. Николай, полностью поднявшись, пошатываясь, сделал пару шагов вперёд, вглубь подворотни. Кольнуло чувство дежавю: сегодня он уже проходил это место. Сие чувство было уж слишком острым.. это точно та самая арка! И Николай испытал облегчение, ощущая теперь хоть что-то вместо тянущего состояния, что неизвестная сила утягивает его прочь из тела. Тревожили три обстоятельства: как он оказался в переулке ближе к дороге; сколько он был вне сознания, если уже начало смеркаться, и где же начальство? Глеб Дмитриевич с первой минуты являл себя человеком безучастным ко всему — его волновали вещи, касающиеся исключительно его самого, но не мог же он бросить юношу одного, без сознания и в переулке, где недавеча удушили человека? Да ещё и октябрьские заморозки…       Мимо, почти в бегу, с шорохом юбок его опередила девушка. Миниатюрные каблучки звонко цокали в тиши меж домов, иногда соскальзывая с щебёнки и заламывая бедные ноженьки так, казалось, что вот-вот те и сломаются; руки в спешке взмывались в стороны, а головка с длинными русыми прядкáми оборачивалась назад. Николай замер, вглядываясь. Удушенная.       Возле него на этот раз пробегает мужчина: крупный, коротко пострижен, в коричневой неряшливой шинели. Бежал ровно — в трезвом сознании, и явно стремительно нагонял девушку, а в левой руке подрагивала будто бы тонкая верёвка. Удушенная, чьё тело нескольким временем назад коченело у ног Николая, теперь, словно живая, уносилась в страхе от мужчины в неряшливой шинели. Но… она жива. Жива, ведь? И что Николай в одиночку мог сделать? Юноша пустился вслед за ними, изо всех сил стараясь не стучать щебёнкой.       После недолгой немой погони они оказались в том же месте, где должно окоченеть её тело и где своё тело покинул разум Николая. Девушка попала в тупик грязных стен, вжимаясь в угол; Николай растерянно встал за поворотом, а мужчина в шинели — между ними, медленно крадясь к жертве. Она не кричит — ей не даёт это сделать грубая ладонь, сжимающая губы. Трепещущая в углу, вырывающаяся, ещё полная жизни, но уже с верёвкой на шее, юноше она видится рвущейся на волю птицею — маленьким скворцом, пойманным узелком за шею каким-нибудь сорванцом. Только вот, скворца поймают и посадят в клетку, а девушку — убьют, и цвет своей юности она сохранит в одних лишь голубых юбках.       Тело оседает в том же углу, в коем его писатель и видел, а его самого вновь заполняет утягивающее из этого мира чувство. Оно вызывает удушье, тошноту, а следом — бесчувствие на некоторое время. Вокруг темнота, и Николаю Гоголю думается, что он сделался её неотделимой частью, подобно в кровной материнской связи. Эта безрадостная мысль не пугает: он, ведь, ничего не чувствует. Вновь резко шлёпается на щебень, фокусируя восстанавливающееся зрение. День, рядом с ним писарский перевёрнутый вверх тормашками чемодан, чернильная лужа, а чуть дальше — окоченевшая удушенная.