Вверх по лестнице, ведущей вниз

9. 14 октября. Поэма, которую он ждёт.       В Третьем Отделении Николай Гоголь заимел себе характеристику припадочного, чем-то замученного писаря. Всем коллегам — да и самому юноше — такие моменты проще называть именно припадками. Николай через некоторое время понял: чем тяжелее дело — тем сильнее припадок. Если случалось ограбление или разбой — его лишь коротко посещают образы, картины, не вырывая его разум из тела и указывая исключительно основное: кто и зачем совершил злодеяние. Если под рукой бумага — Николай в лёгком беспамятстве записывает отдельные, казалось бы, бесполезные слова, или что-то зарисовывает. Это помогало закрывать дела в считанные минуты, однако, Глеб Дмитриевич относился к юноше с тем же раздражением, будто намеренно не понимая одну истину — у Николая способности. Такие способности, о коих в людях упомянуть серьёзно, без смешка, равносильно назваться либо лжецом и мошенником, либо душевнобольным. Так всё и сложилось: жандарм отрицал непознанное для себя, юноша стал замкнут, насторожен и никогда не заявлял о себе, а коллеги считали его если не больным на душу, то обморочным.       С делами, где непосредственно фигурирует труп, всё куда тяжелее. Бедный писарь валится почти замертво наземь, чудом не убиваясь своим деревянным чемоданищем, вылетает сознанием из тела, попадая в неизведанную реальность; там жертва жива, но оставалось ее сердцу биться буквально минуту-другую. Николай наблюдал, вынужденно становясь незримым свидетелем. В это время покинутое тело билось судорогой, мечась по полу в лужах разлитых чернил, задыхалось, закатывало глаза под сомкнутыми веками. Глеб Дмитриевич откровенно требовал начальство больше не ставить этого болезненного писаря в его смену — уверял, что с ним невозможно работать. Возмущения жандарма были проигнорированы, ибо в отделении писарей крайне недоставало.       Помимо видений и припадков юношу с бóльшим усердием мучили по ночам кошмары: каждое сновидение было слишком взаправду, и случалось, что первые минуты Николай не мог отличить сон от очередного видения. Страх сковывал юного писателя практически каждую ночь, нагло не позволяя мученику отдохнуть и в ночное время суток. Случалось ещё явление, приводящее Николая в ужас.. Нечто необъяснимое, пугающее, мистическое случалось периодически; сие нельзя было отнести ни ко сну, ни к видению — оно было настоящей реальностью. Случаи с платьями-сорочками и одержимой бесом швейной машинкой — лишь начало лукавого цикла.

***

      Сердце взволнованно трепетало, а перо размашисто бегало остриём по бумаге, оставляя ветееватые росчерки. Николай оканчивал свою поэму. Да, не зря юноша с опаской называл сие стихотворением, изначально чувствуя, что данное определение к его творению не лóжится, а другое — не находится. Но нашлось, буквально недавно. Поэма! «Идиллия в картинах» на 56 страниц. Последние тридцать страниц Николай дописывал в невообразимо скромные сроки, ибо посвящал перу всё свободное время, отчаянно скрываясь от страхов в сочинительстве. Пишет про Германию, отчего вспоминает Романа. «Что случилось? Отчего он не вернулся? уже третий месяц...» Хмурится, отгоняя ненужные мысли, мешающие закончить.       Спустя пару минут, Николай, немного помедлив, ставит точку и, оставив перо в чернильнице, со слабой улыбкой осматривает лист. Лист вложил в стопку, стопку взял в руки, и улыбка постепенно становилась осознаннее, значимее. Признаться, ему не верилось, что у него хватило сил закончить своё детище. Юный писатель откинулся на мягкую спинку кресла, всё ещё держа бумагу в руках. — Он ожидает книгу.. — выдохнул он, прикрывая уставшие веки, засыпая. — Ганц Кюхельгартен..