Вверх по лестнице, ведущей вниз

11.1 13 марта. Сапог, измена, цирюльник.       Яким - человек, что всю жизнь провёл в Больших Сорочинцах, коие к городской обстановке не были причастны, теперь как родной жил в Петербурге. Слуга наловчился лучше многих городских ориентироваться в каменных улочках, ловко рисовал в воображении карты наикротчайших проездов, знал полезные места и заведения. Как и планировалось, Николай не загонял мужчину поручениями, отчего Яким чувствовал себя свободным, молясь на своего скромного барина. Свободный слуга даже обрёл себе товарищей: двух средних ремесленников со второй центральной улицы - часовщика-механика и сувенирных дел мастера. С ними он зачастую встречался в трактирах порешать в карты и в меру выпить горькую; барин не ругался. Возможно, потому, что сам он стал не лучше...       "Ганц Кюхельгартен" к середине февраля обрёл первый тираж - весьма скромный, но при публикации в газетах "Московский телеграф" и "Северная пчела" идиллия в картинах заимела широкого читателя. И, разумеется, нашла критику - не без этого. Книги продавались, а критика - одно острое слово за другим - являлась убийственной. Юного поэта обвинили во многом: от бессмысленного сочинительства до наглой пародии на Александра Пушкина. Николай с комом в горле представлял, чему быть, если эта пакость попадёт в руки Человека Эпохи.       Несчастный творец запил: пил по поздним вечерам, совсем немного - около половины бутылки вина хватало, чтобы сморить молодой организм, но пил. Пил и жёг свой тираж, коий за собственные деньги выкупал в книжных лавках по всему Петербургу, прикрывая лицо шарфом и опуская взгляд. Пил, жёг книги и видел видения. Сжигал страницы и сгорал со стыда. Яким что успевал, так вместо чая с пряниками по утру сгребать из камина пепел и недотлевшие строчки. Сначала тираж казался маленьким, но когда потребовалось его выкупать и сжигать, тот казался безмерным.       Николай всё оставался писарем в Третьем Отделении Департамента. Работал на совесть, чисто, но уж большинство секретарей, советников и следователей отпугивали его обмороки. От смен с ним многие отказывались, заставляя занятых писарей отрываться от своей работы, срываясь на вызов. Однако, платили юноше исправно - ещё недавно он накопил на аренду небольшой квартирки в приличном доме. Остальные деньги угодили в большинстве своём на выкуп тиража.

***

      Пятничное утро началось с вызова в богатую дворянскую усадьбу. Была убита некая мадам — супруга владельца имения. Николаю предстояло держаться до конца и при падении не разбить голову — большего он сделать не мог.       Глеб Дмитриевич расхаживал по залу усадьбы в своём несменном, но всегда чистом голубом мундире, а колючее раздражение выдавало себя лишь в более не по-доброму блестящем взгляде да опущенном правом уголке губ. Дело-то важное, а его вновь поставили вместе с припадочным… Юноша, уже научившись отличать холодное безразличие жандарма от раздражения, лишь от одного своего присутствия чувствовал вину. Николай, устроив писарский исцарапанный чемодан на колени, готовил перо и бумагу, начиная считать себя взаправду проклятым. Едва уловимо вздохнув, Глеб Дмитриевич посмотрел на застывшего с пером в руке писаря совершенно безучастно. — Хотя бы сегодня извольте без глупостей, Гоголь. Юноша робко кивнул, и жандарм подошёл ровно тремя шагами к телу, лежащему у большого книжного шкафа. Тыкнув бумагу кончиком пера, Николая намеренно смотрел в точку, расползающуюся от чернил, избегая взглядом коченевшую плоть. — Раневская Марина, двадцати пяти лет. Заколота в область сонной артерии недостаточно острым предметом — кожа вокруг раны заметно надорвана. Пространство вокруг бледнело, реальность сотрясалась, множилась в силуэтах. Писарь отчаянно цеплялся за мир живых, держался за своё тело и усердно пытался записывать диктуемое, но… Когда тело буквально откидывает на пол, а чемодан чудом не убивает, с ужасающим грохотом заваливаясь на паркет, жандарм не обернулся — если только лениво повёл головой и возвёл взгляд вверх, словно в мольбе к Господу. Чернила впитывались в сюртук и белые манжеты. Что уж говорить о испорченном паркете?.. — Как идёт дело? Глеб Дмитриевич резко оборачивается к двустворчатым распахнутым дверям, в коие вошёл мужчина средних лет, но в занятных очках с синими стёклами, в длинном черном пальто и темно-бардовой жилетке, расшитой по последнему дню. Чрезвычайно любопытный момент: на лице жандарма можно узреть испуг и растерянность. — Яков Петрович?.. Мужчина, прижимая трость локтём к боку, остановился напротив Глеба Дмитриевича, снимая кожаные перчатки. В улыбке имели место неотъемлемые для этого человека лукавость и ирония. И нет, петербургский следователь посмотрел не на тело под ногами; Яков Петрович вперился взглядом именно на чуть дрожащего на полу писаря, в беспамятстве водящего пером по бумаге. — А это что у нас? — голос утратил былую насмешливую черту, сменившуюся заинтересованностью. Когда следователь подошёл к юноше, перо выскользнуло из пальцев. Николай, в последний раз дёрнувшись и резко открыв глаза, наткнулся взглядом на мужчину, стоящего перед ним чуть склонившись, опираясь на трость. Почти чёрные глаза смотрели неизвестным выражением, однако, тонкие губы слабо улыбались. С жандарма сошёл десяток потов. «Каков позор…» — Вы — писарь, как понимаю? Глаза кололо, пока они привыкали к дневному свету; в видении была ночь. Помедлив, Николай кивнул, и ему протянули руку. — И как Вы себя чувствуете, господин писарь? Голову не ушибли? Писатель взялся за руку, и следователь без особого труда потянул его на себя. Николай поднялся на ноги, ощупывая голову и наступая сапогами в чернильную лужу. — Нет.. я в порядке. Глеб Дмитриевич подошёл чуть ближе к госпóдам, заламывая за спиной пальцы. — Виноваты, Яков Петрович, что всё так сложилось.. Просим прощения за неудобства. А я, знаете, далеко не единожды просил начальство со мной на службу Гоголя не ставить, а они… — Гоголя? — Яков, наконец, удостоил младшего следователя взглядом. — Да… Гоголь, знаете ли. А я им говорил, и ему говорил: «Пока здоровье не подлатаете, со мной на службу не…» — Это что, фамилия такая? Яков Петрович взглянул на растерянного писаря, что старался в рукавах незаметно отлепить от тела промокшую чернилами одежду. Ощущения, правда, были.. наисквернейшими. — Гоголь-Яновский.. Николай, — проговорил юноша. — Хм, занятная фамилия.. И часто ли Вы вот так сознание теряете? — Да часто, часто! — вступился в свою позицию жандарм. — Никаких сил с ним работать нет, Яков Петрович. Яков проигнорировал Глеба Дмитриевича, с улыбкой ожидая конкретного ответа. Николай почувствовал себя беззащитным и маленьким. Он перевёл взгляд на руки мужчины, покоящиеся на трости с рукоятью в виде птичьей головы. Невольно задержавшись взглядом на перстне с алым рубином, писарь без надобности поправил локоны. — К сожалению, да.. Яков Петрович выразительно приподнял подбородок, сверкнув глазами. Их цвет оказался тёмно-карим с неким вишнёвым оттенком. Отсвет от жилетки? Взгляд метнулся к полу, и Николай сам вспомнил о листке. — А это что такое… Они нагнулись одновременно и замерли, не коснувшись листка. Пронзающие глаза буквально поймали юношу. — Вы.. позволите? Николаю осталось только кивнуть, выпрямляясь. — «Сапог, измена, цирюльник», — зачел вслух Яков. — Изволите объяснить, что это значит? Глеб Дмитриевич, будучи значительно ниже, поднялся на носочки, заглядывая в лист. Вверху отчёта аккуратным почерком под диктовку были записаны его же слова, хаотично раскиданы кляксы, кривая линия-молния пера, и поперёк пергамента — эти три слова. И почерк был будто не Гоголя — слишком острый, крупный, нервозный. Так было каждый раз. Яков поднял на писаря ожидающий взгляд. Тот смотрел на мужчину расширенными от волнения зрачками. — Господин Гоголь, что означают эти слова? — с лёгким нажимом спросил Яков. — Вы можете объяснить? — Не знаю.. оно само н-написалось.. — Само, — с ухмылкой выдохнул следователь, снова прочитывая рапорт. Глеб Дмитриевич смотрел на неудачного писаря с холодной злобой. Какой ужас - упасть в обморок при лучшем следователе Петербурга! Но после… — Господин жандарм, а у убитой был личный цирюльник? — Никак не могу знать.. Яков Петрович. — Значит, позовите сюда того, кто может знать, — сдержанно указал следователь. Жандарм, коротко кивнув, отправился за прислугой Раневских. Николай, как тот, кто умел различать столь блеклые эмоции своего начальства, смог бы найти в холодном взгляде волнение. Яков посмотрел на замершего юношу; локоны на опущенной голове скрывали скулы. — Николай.. как Вас по батюшке? Писатель резковато поднял голову, разомкнув губы. — Васильевич. — Николай Васильевич, что же Вы стоите? Вероятно, ещё чувствуете недомогание. Юноша, рассеянно улыбнувшись, кивнул и сел на стул. Ему хотелось пить, руки заметно схватывало дрожью и голова ныла тупой болью — состояние, будто горькой перебрал, а ко всему прочему добавились его верные спутники — неловкость и волнение. В самом прямом смысле пасть на пол перед важным человеком в Департаменте — позор. И, не стоит сомневаться, отныне терпение жандарма иссякло, и причин у него достаточно, чтобы отстранить припадочного писаря от службы.       Кажется, следователь, вновь сложив руки на рукоять трости — серебряную голову хищной птицы, хотел что-то сказать, но в зáлу вошёл Глеб Дмитриевич. Следом за ним вошла прислужная — смиренная всем видом женщина, возрастом около пятидесяти лет. Поклонившись следователю и писарю, она сцепила пальцы худых рук, сутуля плечи. Яков успокаивающе улыбнулся ей. — Вы, голубушка, знаете о цирюльнике барыни? Женщина заметно содрогалась, старательно отводя взгляд от тела Раневской. Отметив её состояние, Яков пообещал себе не задерживать прислужную, обойдясь без допроса. Коченевшее тело — не дамских глаз дело. Прислужная перевела дыхание. — Марина Степановна регулярно делала на выходы причёску у цирюльника Остапа. Его цирюльня на N-улице, в самом ее начале. — Можете идти, голубушка, — Яков Петрович снова улыбнулся, а женщина, поклонившись, вышла. Следователь легко подхватил подкинутую трость. — Что ж, едем туда. Поспевая со своим писарским чемоданом за быстрым шагом следователя, Николай смотрел в его спину и не мог осознать одного момента… Ему поверили.