Вверх по лестнице, ведущей вниз

11.2. Свёрток тканевой.       Яков Петрович, распахнув дверь, решительно вошёл в цирюльню первым. От следователя, казалось, веяло шлейфом неподдельного азарта. Николай и жандарм вошли за ним. С утра стричь было некого — знатные посетители изволят явиться ближе к обеду, а рабочий люд не может позволить его стрижку. Цирюльник стоял на коленях в углу помещения, дёргая себя за волосы перед несколькими иконами и о чём-то сокрушаясь.       Раскалывать убийцу Яков не стал, да и раскалывать было некого — душегуб со слезами сдался, стоило следователю упомянуть измену. И, вправду, Марина и Остап оказались любовниками, близко связанными задолго до замужества барыни. — Любил барыню, да? — спросил Яков. В голосе прозвучала наигранная горечь. — Больше жизни любил!.. Остап в очередной раз взвыл, заливаясь слезами и хватаясь за голову. Яков недовольно сжал губы, отводя взгляд. — Ну, а что же заколол её? — Так, ревность замучила! — Раз у вас всё так хорошо шло, отчего она к Раневскому ушла? — Статусов ей, дуре, захотелось… говорит, мол, барыней хочу быть! А я барин какой разве? Вот и ушла к.. этому.. И Остап, не договорив, взвыл вновь, пуще прежнего. — Сапоги снимай. Цирюльник, чудом вмиг усмирившись, поднял на следователя вспухшие рыданиями глаза. — Что?.. — Сапоги снимай, — твёрже повторяет Яков, наклонившись к нему с опорой на трость. — Живо. Тот сжался, захныкал, но сапоги стянул. Николай, стоя чуть поодаль, затаил дыхание. Из левого сапога на пол выпал тканевой свёрток. Размотав тряпицу, Яков Петрович с победоносной усмешкой осмотрел ножницы цирюльника — тупые на кончике, чтобы не ранили при стрижке. В щелине клёпки отчётливо виднелась не смытая кровь. Душегуб, дёргая себя за волосы в отчаянии, через вой безрассудно вторил: — Любил, любил, любил… Глеб Дмитриевич, словно оттаяв, устремился на крыльцо, подзывая из брички двух полицейских. Отдав одному из рядовых свёрток с ножницами, Яков надел перчатки. — В общем, вы его забирайте, как проплачется. А Вы, Николай Васильевич, всё ясно запротоколируйте. И про сапог не забудьте — напишите, якобы кожа на сапоге подозрительно топорщилась, вот мы и проверили. Юноша, всё ещё поражённый, лишь кивнул на улыбку следователя, сжимая в пальцах перо. Яков, выйдя из цирюльни, остановился у своего экипажа. Жандарм вышел следом и замер около. Торопить его на слова Яков не стал. — Неловко у Раневских вышло. Вы уж простите за цирк, уважаемый Яков Петрович. Следователь, поймав взглядом через стекло окнá хрупкую фигуру с чемоданом, чуть прищурился. — Скажите, а что это у него за обмороки такие? Глеб Дмитриевич, взглянув в карие глаза, усмехнулся с нотой волнения. — Так.. не можем знать, Яков Петрович. На службу к нам таким заступил — и как только взяли?! — Гоголь.. — едва слышно выдохнул Яков. — Не осведомлён, как там на досуге, но на службе — каждый раз что-то эдакое приходится. К примеру, если кража — чуть содрогнётся, проморгается, а вот если тело задействовать, то свалится на пол, как змей, - вдохнув поглубже, раздражённо дёрнул рукой. - Понимаете, ну работать невозможно! Сколько слал прошение не ставить меня с ним на смены — со счёта сбился! — А как часто пишет что-то в таком состоянии? Глеб Дмитриевич, чуть помедлив, обдумывал. Яков терпеливо склонил голову, наблюдая медленно плывущий в раздумии холодный взгляд. — Да знаете ли.. в большинстве случаев.. Наземь заваливается, чернилами, бывает, перепачкается, как сегодня, и рукой с пером вот так по бумаге водит… — И всегда три слова? В голосе следователя жандарм улавливает насмешливую иронию, и ухмылка как бы подтверждает это. Глеб Дмитриевич чувствует себя безнадёжным шутом. — Да, Яков Петрович. Всегда три, казалось бы, несвязные друг с другом слóва. Яков легко вогружает на переносицу очки, с улыбкой посмотрев на жандарма поверх синих стекл. — Или же Вы не способны их связать, м? Желаю всего хорошего, — и, ловко забравшись в бричку, скоро покинул N-ю улицу.