Вверх по лестнице, ведущей вниз

16.2. Часы.       Сумерки покрыли Диканьку. В кухне не было никого постороннего, даже честные пьянчуги разошлись. Свеча на столе дотлевала. — Где же Ваш следователь? — спросил Роман во второй раз за вечер. Но и сам Николай понимал его любопытство: время зашло за полночь, а следователя всё нет, и последний раз юноша видел его на вскрытии тела, а именно — половину суток назад. — Я не представляю, что его могло задержать.. Повисло молчание.       Коллегой Романа был германский следователь по имени Кристофер Корнер, ведомый в такую глушь зычными кровопролитиями, о коих после обращения Александра Христофоровича в Третье отделение канцелярии пишут во всех газетах. К сорока годам Кристофер обрел в Германии устойчивое положение чинного следователя с пометкой особо специфических партикулярных дел. Сущность специфических дел Кристофер Николаю не объяснил, уклончиво улыбнувшись, но юноша понял, что их случай с тремя субъектами — это ни что иное, как уголовная специфика. Господин Корнер произвел впечатление мирного, но решительного человека, обладающего на редкость внимательным взглядом и хорошей русской речью.       За вечер писатель успел поведать германским коллегам и о деле, и о протоколе, и даже о Якове Петровиче. Он говорил, и слова слетали ладно, словно с немцами юноша на службе пробыл добрый десяток лет, и будь у него под рукой папка, которую ему за завтраком показывал следователь — Николай для них и ее открыл бы без лишней мысли. Юношу, утомившегося беседой, начало манить в сон. — Мне нужно идти.. — не желая обидеть собеседников, он мягко улыбнулся. — Поутру Яков Петрович снова рано нагрянет. — Спокойной ночи, господин Гоголь. Рад, что мы в сотрудничестве, — Кристофер пожал ему руку. Роман поднялся на ноги, подхватив трость. — Пожалуй, пройдусь с Вами. Николаю не нашлось что ответить на столь воодушевленную улыбку, но любезно нашлись доселе забытые неловкость, волнение и даже злость на немца за то, что он... какой? Какой он?       Узкая лестница тонула во мраке, и второго этажа они достигали медленно. Юноша дивился самому себе: будучи в компании господина Корнера, он не помнил ни злость, ни неловкость, и говорил с Романом свободно, как со старым другом. Теперь же, стоило им остаться наедине, Николай готов сыпать проклятиями и сжечь эту трость с серебряным пером на рукояти.       Они остановились возле двери в комнату писателя, едва освещенные парой свечей на весь коридор. Немец внимательно смотрел на Николая, облокотившись на трость и слабо улыбаясь. Николаю же показалось, что тот знает, какие эмоции к нему питают. — Поэт, скажите, Вы верите в случайность? в судьбу? — Вероятнее, я верю в судьбу. Немец усмехнулся. — Значит, и в случайность верите. «Какой ты?» — Нет, не… — Да, Николай. Ибо судьбы — случайны, и случайности — судьбоносны. Даже мы не можем знать, какая случайность нам предстоит и какая судьба нам уготовлена, — он взял паузу. — Я имею для Вас подарок. — Что?.. Улыбнувшись с чертой лукавости, Валери Уайт ловко извлек из внутреннего кармана сюртука часы. С долей силы вложив их в руку Николая, он уверяемо посмотрел ему в глаза. — Знаете.. я дарю Вам не часы, а товарища, — проговорил тихо. Ни разу не взглянув на часы, Николай рукой почувствовал изящность изделия. Кажется, в подсознании он даже услышал верное тиканье, словно шепот. А также он понимал, что отказываться от подарка без толку. — С-спасибо.. — Надеюсь, Вам будут сниться хорошие сны. — И Вам желаю того же. Почтенно кивнув, Николай, чуть приоткрыв дверь, пробрался в комнату, будто дождевая вода через щель в досках, и тут же двинулся к столу. Зажег свечу. Либо это — игра света, либо часы имели оттенок золота. Но в первую очередь, Николай восхищенно вздохнул от точёной изящности в витых узорах композиции на крышке часов, защищающей стекло. В прорезях композиции Николай увидел алые стрелки, указывающие на половину первого часа ночи. С невольной улыбкой поднеся своего товарища к уху, писатель услышал мягкое тиканье. «Будто биение сердца..» Не давала покоя одна деталь: часы не имели цепочки. Николаю показалось, что внизу, в кухне, раздался голос Якова Петровича. Часы пришлось отложить, хотя и спуститься он решение не принял.