Вверх по лестнице, ведущей вниз

17.1. 19 марта. Огоньки детства.       Солнце грело макушку. Он, не веря собственному счастью, ринулся прямо в поле подсолнухов. Крупные мягкие листья хлестали по лицу. В нос ударяло пыльцевой сладостью. Он намерен бежать вот так, через всё поле, бежать и смеяться, пока не почувствует окончательную усталость.       Переполняло чувствами безмятежности, надежности, чего-то по-матерински родного, и этого греющего прилива, казалось, из бесконечно далеких лет, хотелось больше и больше, ныряя в дурманящую негу. Николай был не где-либо, а именно здесь, среди подсолнухов — теплых огоньков детства, и прошлое для него являлось настоящим, а настоящее — далеким будущим. Каждый лист, каждый цветок виднелись ему знакомыми. Знакомой была и прогретая сухая земля, родная земля, по коей он бегал всегда голыми ступнями. — Коля! Услышав зов, он резко остановился. Близко раздался мягкий смех, на который он и побежал. — Ко-о-оля! — завлекающе, и снова смех. Не сбавляя бега, он подпрыгнул повыше, вытягивая шею и изучая края желтого поля. Устремил взгляд прямо. Стоило ему увидеть совсем близко, на покатой возвышенности, примыкающей к полю, две маленькие фигуры, как пряди волос упали на глаза. Уже улыбаясь от догадки, кто его зовет, он прыгнул снова, не сдерживая смех. — Мария! Ваня! Они замахали ему. Мальчик — самый младший из них, с задорным смехом подёргал сестру за руку, показывая пальцем в расшатывающиеся подсолнухи: — Марь, а Коля как маленький! Он прижимает их к себе, целуя щеки и лбы, гладя по волосам и плечам, вдыхая запах дома. — Родные, — он выдыхает, роняя слезу на девичью макушку, — отчего у меня такая тоска?.. — Все правильно, Коля, — с улыбкой шепчет Мария, вновь заглядывая ему в глаза, и смотрит на него будто с отчаянной нежностью. — Все так, как нужно. Николай, кивнув, чуть наклоняется к худенькому бледному мальцу, что сейчас сияет не тусклее солнца. — Ваня.. как ты? Ваня, будучи на голову ниже старшего брата, с той же отчаянной нежностью льнет к нему, обхватив его тонкими руками настолько сильно, что пришлось удивиться, откуда в болезненном мальчишке столько сил. — Мне здесь хорошо, Коля, мне здесь очень хорошо! «Здесь?..» — Грейся на солнце чаще и вырастешь богатырем, — задорно проговорил он, отгоняя невнятные тревоги и ероша тонкие волосы брата. — Только неспокойно здесь, Коля.. — понуро говорит Мария. Он смотрит на нее удивленно и видит, что сообщила она это как бы нехотя, смущаясь. — Почему неспокойно? Она, опустив взгляд в траву, махнула рукой: — Дом видишь? Он оглядывается, замечая вдалеке, близ редких деревьев, дом. Снова смотрит на сестру. — Вижу. Она поднимает взгляд, и он невольно щурится. Ее глаза и лицо сделались будто старше, а сама она — выше, волосы длиннее. Николай моргает, и вот перед ним стоит взрослая девушка, раскрывшаяся, как лесной цветок на солнце. Она смущенно хватается за длинную косу. — Убийство там, Коленька.. — Что?.. Ваня, усмирив объятия, просто держит его руку. Вторую его руку берет Мария, безмолвно, с виноватым взглядом, увлекая к упомянутому дому. — Не сердись, Коля, — шепчет Ваня. — Да, не сердись, братик, — мягко говорит Мария, чуть обернувшись. — Нам здесь хорошо, правда! Только.. смерть там, в доме. Почему-то колит в левом плече. Он хмурится. — Какая смерть? — Юная, Коль. Дитя совсем: толком пожить не успел, мотылёчек.. Дом неприятный, одним видом — бедственный. Они оба останавливают его за руки подле крыльца, и снова смотрят с такой печалью, что он даже не уверен, что его пугает больше: смерть ребенка или их печаль. — Ты, Коленька, сначала за угол дома зайди, но не пугайся! — с улыбкой грозит девушка, — ты сильнее, чем можешь представить. Понаблюдай, что за углом, а потом иди в дом, посмотри, что там делается. В голове ничто не умещается. — А вы?.. — А мы — кто? Нам нельзя, — грустная улыбка. — Иди-иди, свидимся еще, успеем.. Мария мягко подталкивает его в бок, поближе к углу дома, и оттаскивает от него насупившегося Ваню, слезы градинами пускающего. Почти зайдя за угол, он почувствовал оттуда нечто тягучее, без его воли притягивающее. Обернулся к крыльцу, а брата с сестрой нет. За углом — тень, прохлада и окно. У окна — голый звериный череп, из капюшона черной материи в стекло заглядывающий. Николай и вдохнуть не может, смотря на зияющую черноту в пустых глазницах, резко устремившихся на него невозможным образом. Самого́ взгляда в глазницах нет, но он его ощущает, равно как и злостную мимику, застывшую на белом черепе. Этот безобразный ужас приближается к Николаю, словно паря над землей, и тот чувствует, будто у него пытаются что-то.. забрать. Вырвать нечто из самой его глубины, не уберегая корни. В левом плече кольнуло сильнее, а затем обожгло так, что Николай зашипел, хватаясь за него и вбегая в дом. Дверь сговорчиво поддается, впуская в большую комнату, занимающую без преград стен всё жилище. Сначала он теряется в сером хламе ветхих вещей, затем запирает дверь на железный засов. Чувство, что у него хотели что-то забрать, постепенно отступает. Оглядев захламленное жилище внимательнее, он увидел у окна… тело. Маленькое детское тело, лежащее на кроватке, стоящей прямо у окна. Ребенок лежал на боку обездвижено, к гостю спиной. С трудом сглотнув, Николай стремительно подошел к окну, не увидев за стеклом череп. Стало немногим спокойнее. Коснувшись крохотного плеча, он осторожно развернул дитя на спину, тут же одернув руку. Ротик был раскрыт, и не в крике, а умиротворенно. Глубоко в глазницах виднелись черные угольки и сажа, обрамленные обугленной кожей. Плечо обожгло, и Николай, держась за кроватку, едва не свалился на колени. Перед глазами потемнело.