Вверх по лестнице, ведущей вниз

18. 20 марта. «Хочешь заново родиться?»       В ранний час меж построек буйствует ветер; крестьяне ходят чуть наклонившись вперед, не казав носа из-под фуфаек и платков. Ветер прилежно теплый, но люд ворчит и вертится от дома к дому, словно от грозы какой. Яков Гуро же, выйдя на постоялый двор и поправив каракулевый ворот пальто, встретил потоки ветра с дружелюбной, почти торжествующей улыбкой, и направился к столу под бревенчатым навесом. Уайт шел за ним. — Сегодня дел полно! — заискивающе огласил следователь. — Во-первых — завтрак. Немец не смог сдержать ухмылку, и Яков заулыбался шире, примостив к ножке стола трость. Подали сытный стол — сытный настолько, как Яков уже успел приучить местную кухню. Неутихающий ветер мгновенно развеял по округе запах жареного мяса, яблок, квашеной капусты и морса. Роман, в виде скромного завтрака ограничив себя питьём, убедился, что морс — малиновый. — Вы, уважаемый, прямо как Николай Васильевич. — Что Вы имеете в виду? С момента прибытия Роман утерял иностранный акцент, вернув своей речи практически русское выражение. Стайка заурядных мальчишек бесцельно бегала пред оградой, корча друг другу чумазые рыльца. Яков заканчивал с мясом. — Вы решительно не питаетесь, — мужчина досадливо вздохнул. — Роман Станиславович, завтрак — это основа здорового питания, а здоровое питание — основа долголетия, но Вы оба… — Яков Петрович, не усложняйте, — ко взгляду примешивается доля раздражения. — Зачем нам все это? Яков пробует капусту, кидая на иностранца ироничный взгляд. Ветер, развевая запахи, развеял и вопрос. — Что о Николае Васильевиче, — лукавый взгляд сделался серьезным, — он Вам не доверяет. — Зато он с достатком доверяет Вам, — ехидно усмехается Роман. Дерзость мгновенно прощается. Один из мальчишек ринулся к их столу, хватая из корзины пару красных яблок и тут же убегая со стайкой прочь. Яков Петрович тихо смеется, провожая оборванцев взглядом. Роман не шевельнулся. — Стали дети непослушны, но без них ужасно скучно.. — протянул мужчина, с неугаснутым задорством посмотрев на немца. — Вы ведь таким же были. — Яков Петрович! — Ну, право Вам обижаться, Роман Станиславович. А к совету моему прислушайтесь: добейтесь расположения, пока еще какая досадность не случилась. Дождь мерно зацарапал бревенчатый навес.

***

— Бесовщина какая.. Барин, ей-Богу, сегодня же поедем из этого гиблого места, иначе напишу Вашей маменьке! — Яким, уймись! — повысил голос Николай, злостно сдернув с себя скудное одеяло. — Если ты настолько труслив — уезжай! Я не откажу в помощи Якову Петровичу и не вернусь домой, покуда невинные люди не будут спасены. Слуга с прищуром подал барину гребень. — Такие уж и невинные? Кажись, настолько темные, что сами на себя эту чернь и наслали. А вы — образованные люди! — кучкой бегаете вокруг них, так да сяк опекая. Тьфу на них, барин, вот как чую! давайте поедем отсюда?.. На слугу глянули исподлобья. В дверь постучали. — Роман?.. Уайт, участливо улыбнувшись, с прямой спиной замер у порога. — Доброго утра, поэт. Вы, случаем, по окрестностям прогуляться не желаете? Писатель посмотрел на Якима: тот гремел ковшиком. — Там же дождь?.. Роман снова улыбнулся, оперевшись на трость. — Закончился минутой ранее. Николай оглядел свои ноги, свешанные с постели к холодному полу. Делать этого не стоило: тут же смутился своей измятой ночной рубашки. — Где Яков Петрович и господин Корнер? Им может понадобиться помощь, а мы… Роман ловко перебил: — Они составляют.. — неопределенно повел рукой, подбирая слова, — портрет убийцы по описанию из Вашего сна. Думаю, у нас вне службы пара часов. Грохот ковшика прекратился. Яким, повернувшись к писарям, посмотрел сначала на одного, потом на другого. — Николай Васильич, это что у Вас за сон такой? с описанием убийцы-то.. Николай, предчувствуя очередную Якимову тираду, поспешно влез в сапоги, хватаясь за одежду. — Пара часов, говорите? Отчего бы не прогуляться.

***

      С сухих трав стекали дождевые капли, а воздух едва не клубился туманом от сырости. Сапоги обоих сделались влажными, поблескивая мысками на предобеденном солнце. Писатель коротко взглянул на Романа, глядевшего куда-то влево, в соломенное поле. Николаю казалось, что иностранец умалчивал, желая что-то сказать. Они направлялись к лесной стене, вдали возрастающей голыми древесными кронами вверх, будто ползя на опушку. «Дойдем до чащи и повернем назад. Вот и вся прогулка», — подумалось юноше. — Я не считаю Вас сумасшедшим. Николай замер. — Что Вам сказал Гуро? Роман подошел к писателю, заглянув в льдистые глаза. Подступало волнение. — Ничего, — мягко произнес немец. — Правду. Плечи чуть дернулись, и Николай с необъяснимой отчаянной злостью посмотрел на визави. — Вы вовсе не должны б-были знать.. это. Я рассказал только ему, и т-только он поверил мне, а Вы.. все люди.. Он медленно отступает назад, зачем-то слабо дернув туго повязанный шейный платок. — Гоголь, — отрезвляюще зовет немец. Писатель машет головой в отрицании, отступая. — П-простите. И собирается сказать что-то еще, но.. Роман живо подается вперед, бросив трость и крепко схватив юношу за плечи. Тонкие руки с силой встряхивают и тянут к себе ближе. Немое сражение глазами, и немец, будучи ниже ростом, чудом смотрит на юношу будто сверху вниз, остепеняя. Оба дышат загнанно, как охотничьи кони. — Гоголь, — внушаемо, — люди на то и есть, чтобы не верить, звать сумасшедшим. Люди обрезали тебе крылья, забили тебя, загнали, едва не загубили, но-о, Гоголь!.. — он прерывается, будто в одно мгновение стиснув себя в руках. Он смотрит в светлые глаза неотрывно, совсем не моргая, и Николай уверен, что зрачки почти затмили радужку. — Niemand wird deine Macht von dir nehmen.* Николай хмурится и мгновением спустя ощущает на губах прохладу, кой сминает его уста, усмиряет, ласкает в поцелуе, делая на этот недолгий момент своими. В его голове: отъезд Романа, его визит, неприкасаемый на полу бокал, уверенные речи. «Всё Вы сможете, Гоголь. Вы же поэт». И он не смог. Воодушевился, доверился, ринулся, истончился, напечатался… разочаровался, изнылся, спился, опустился, разбился! …влюбился. Он может дышать ртом. Ему снова упрямо смотрят в глаза, считывая в них все, как в книге. Он не хочет скрыться, не хочет закрыться. Немец отпускает его плечи и широко улыбается. — Хочешь заново родиться?