Вверх по лестнице, ведущей вниз

17.2. Доверие.       Он приходит в сознание спокойно — не подаваясь рывком вперед и не отбиваясь. Он просто открывает глаза, чувствуя плечом тепло. На плече лежала рука, на среднем пальце коей возвышался перстень с черным гладким камнем. Николай был в постели, в отведенной ему комнате на постоялом дворе. Никаких захламленных серых домов. Никаких мертвых детей с углем в глазницах. Он перевел взгляд на лицо, выделяющееся белым пятном в слабом утреннем свете. — Роман?.. Тот, сидя на табурете перед постелью, выглядел отчасти взволнованным. Он убрал с плеча свою руку, примостив ее на рукоять трости. — Иван, Мария.. — выдохнул немец, ловко сменив волнение привычной безмятежностью, — это Ваша семья? На писателя стремительно нахлынули образы сна, и он с сомнением посмотрел на утреннего визитёра, сообразив, что говорил во сне. Горло отчего-то саднило. — Скорее, часть моей семьи. Уайт чуть поерзал и переставил трость к другой ноге. — Мне сказали Вас разбудить. Я сотрясал Ваше плечо, думаю, дольше пяти минут, и пусть Ваш сон был глубоким, Вы спали очень.. неспокойно. Николай почувствовал, как остаток сна покидает его тело. Захотелось встать. — А кто Вам сказал меня разбудить? — Яков Петрович, — Роман склонил голову набок. — Произошло убийство.

***

      Чтобы шагнуть в дом, пришлось толкать крестьян писарским чемоданом. Захламленное жилище полнилось людом. Немец шел следом, из-за тесноты раздраженно сжимая трость и рукоять саквояжа — аккуратного и миниатюрного. В конце комнаты мелькало красное пальто столичного следователя, а его голос был отчетливо слышен сквозь людской гвалд. — Сейчас же отправляйтесь и пишите Александру Христофоровичу депешу. Здесь Вы все равно бесполезны. — Бесполезен?.. — неуверенно протянул Тесак, удерживая длинными руками сразу трех женщин, пытающихся подобраться к детской постели ближе. Яков Петрович его либо не услышал, либо не счел необходимым ответить, и склонился над кроваткой. Прямо возле колыбели на пыльном полу сидела молодая женщина: едва собранные волосы были всколочены, а глаза — без слез, лишь взгляд безумный, сквозь Кристофера Корнера глядящий. Германский следователь предлагал ей стакан воды. Только писатель на слабых ногах подошел к кроватке, Яков Петрович тут же выпрямился, внимательно смотря на него. Маленькое тело было повернуто на спину. Свет, попадающий в окно, любезно демонстрировал уголь и сажу. Дыхание перехватило. Слух притупился. Роман неуклонно приказывал людям выйти из дома, помогая Тесаку справиться с натиском; их голоса звучали будто из-под толщи воды. Мистер Корнер обратился к Роману по-немецки, и тот вывел оцепеневшую мать, поручив ее бабам, чтобы в одиноком безумстве глупостей не сотворила. В резко притихшем доме их осталось четверо. — Николай Васильевич, рапортировать готовы? — Что? — опомнился юноша. — Д-да, готов, Яков Петрович. — Господин Гуро, я полагаю, процесс завершится быстрее, если мы с Романом составим рапорт на месте, а Вы с господином Гоголем доставите тело в морг и составите заключительный отчет. — Кристофер взял паузу. — Это умерший ребенок, и будет лучше, если мы оставим его в покое как можно быстрее. Подвергнуть такую мысль сомнению не желал никто.

***

      Точка в отчете поставлена. Перо в пальцах дрожало, и Николай отложил его к чернильнице. — Признаться, с трудом верю своим глазам, но я не могу констатировать адекватную причину смерти. Следователь обтирал руки какой-то мокрой рыхлой тряпицей. Его голос звучал глухо, и этот факт отнимал у писаря остатки покоя. Яков Петрович, в свою очередь, также имел причины для беспокойства: сегодня двухгодовалый мальчик умер при таинственных обстоятельствах; глава полиции так и не объявился, да еще Николай Васильевич пребывает в нашем мире лишь отчасти, постоянно витая где-то в неизвестных темнях, замирая с расфокусированным льдистым взглядом. — Мать что-то сказала? Мужчина повернулся на тихий голос. — Что? — Мать мальчика что-то говорила о том, как это произошло? — Николай исподлобья посмотрел на следователя. — Может, что-то видела? Яков откинул грязную тряпицу в угол сарая, принявшись расправлять рукава рубашки. — Она не сказала ни слова. Один раз, вроде, пыталась, но вышло немое мычание. Полагаю, по причине стресса ее речь восстановится либо в течение трех месяцев, либо никогда. Голос мужчины начал оживать: слышались выдохи, играла интонация, и Николай ощутил в себе скромное успокоение. Он опустил чемодан с колен на лавку и поднялся на ноги. — Я знаю, что́ видела эта женщина. Яков замер, повесив на согнутый локоть пальто, затем подошел к писарю, молча всматриваясь в взволнованные глаза. — Яков Петрович.. в первую минуту нашего знакомства Вы мне поверили. Вы увидели, что я не лгу, не фантазирую, и то, что происходило со мной — являлось вовсе не припадком. Николай снова замолчал, тяжело дыша. Он впервые говорил вслух о своем проклятии: вот, перед ним живой человек, и он сообщает ему это безобразие, а тот спокойно выслушивает, ни разу не назвав его больным, нуждающимся в мозгоправе. Писатель смотрит в упор, не имея возможности понять, что отражается в вишневых глазах — смех, отвращение или сострадание, но.. он надеется, он знает, что ему верят. — Николай Васильевич? — мужчина тихо, но четко окликает. То, что происходит, для Николая — подлинное чудо. Глотнув побольше воздуха, он сбивчиво продолжает: — Я понимаю, Вы — человек логики, и то, во что Вам приходится поверить из-за меня.. это.. страшная ахинея, но, Яков Петрович, я рассказываю об этом только Вам, потому что.. только Вы.. На его левое плечо ложится ладонь, призывающая прерваться. У Николая возникает ощущение как во сне: плечо покалывает и жжет. Взгляд успокаивает так, что ему противиться даже не имеешь мысли. «Я верю. Верю», — уверяют глаза, и продолжить волноваться кажется невозможным. — Расскажите мне все, что видели.