воины вереска

Ветер с ледяного океана пробирается под куртку, запускает ладони под свитер и пускает по спине мурашки. Треплет волосы настырно, настойчиво, призывая уходить прочь от высокого обрыва, поросшего изумрудно-зелёной травой. Намекает на то, что хорошего здесь ждать не стоит. Внизу шумит, разбиваясь о скалы, море — исходит на белую пену, лижет острые скалы, сглаживает год за годом, точит огромные каменные глыбы, превращая их в песок. У воды времени — целая вечность, и торопиться некуда. У Одинсона его нет совсем. Тор порой думает, с чего это всё началось. Отчего в мире что-то сломалось, а морское дно раскололось надвое и из пропасти полезли жуткие, огромные твари, похожие на хтонических монстров Лавкрафта или на динозавров из старых книг. Как славно, что их не застала мать. Как хорошо, что их застал отец. Одинсон прячет нос в высокий воротник куртки поглубже, чувствуя, как ветер продувает до самых костей, — но не торопится уходить. В шаттердоме опять шумно, весело, но сейчас Тор веселиться не настроен. Небо хмурится — в тяжёлых животах туч мелькают вспышки молний, но гул грома докатывается до берега только через десяток секунд. Ветер затихает будто испуганно: затишье перед бурей. На плечо падает первая тяжёлая капля дождя, и Одинсон, наконец, разворачивается и уходит под крышу шаттердома. Болеть нынче опасно даже самой простой простудой. Тор кивает проходящему мимо Хеймдаллу — у человека чутьё на любую чертовщину, он будто предчувствует появление тварей. Когда-то один смог ходить на егере — и сейчас его зашуганный воспитанник Скрудж появляется на базе то тут, то там, сверкая глазами по сторонам затравленно. Одинсон поднимается в жилые комнаты — двери тяжёлые, с крупным винтовым замком. Тор на мгновение замирает, а после выкручивает его и тянет на себя. Брат привычно сидит на кровати — спина идеально прямая, опять читает что-то, что смог откопать в библиотеке. — Там опять буря, — сообщает буднично Одинсон, стаскивая с плеч куртку и бросая её на свою койку. В жилых помещениях тепло до духоты — но заваренное окно не откроешь. Вентиляционное отверстие прикрыто заслонкой, если распахнуть — комната выстудится за пару часов до пробирающего до костей холода. — Если не повезёт, будем выходить в ночь. Роджерс и Барнс прикроют тылы, — Тор цепляет свитер пальцами на спине и стягивает, оставаясь в полинявшей футболке. — О чём книга? — О кайдзю, — неохотно откликается Локи, закрывая книгу и потирая переносицу. От долгого чтения в свете тусклых ламп болят глаза, и кажется, будто за веки щедро насыпали песка. На этом холодном северном берегу младший Одинсон уже и забыл, как греет ступни горячий песок южных морей. — В здешней библиотеке кончилось чтиво поинтереснее? — Тор снимает с себя свитер и пересобирает растрёпанные волосы в лохматый узел почти на макушке. — Я обновляю знания, — хмыкает Локи, закатывая глаза и откидываясь спиной на желтовато-зелёную стену. — Хотя откуда тебе знать о такой возможности. — Брось, брат. До разлома мы в одном университете учились. И не с такой большой разницей в успеваемости, — старший Одинсон скалится. Локи прикрывает глаза и улыбается уголками губ. Тор не лжёт — не говорит только, что учились на разных направлениях, только и всего-то. Младший Одинсон, всегда любящий играть на публику и сладкоречиво убеждать их в своей точке зрения игрой слов, был совсем не похож на простого как валенок и прямолинейного брата, который орудовать словами так ловко не умел — но вызывал доверие одним только видом. И теперь они всё равно в одной связке, как в старые добрые времена. …Когда из разлома полезли первые твари, люди были напуганы. На уши подняли армии всех стран, войска отсылали на побережья морей и океанов, с островов уезжали целыми городами вглубь материков. И тогда Один, их отец, возглавил программу егерей. Тору тогда едва ли исполнилось двадцать четыре, Локи было девятнадцать — он проучился в университете год с небольшим. Первый кайдзю, убитый роботом, словно сошедшим со страниц книг хорошего сай-фая, произвёл фурор. Егеря прочно стали одним из оплотов безопасности, символом, чем-то похожим на древних всемогущих богов, способных защитить и спасти, если молиться им достаточно усердно. Молиться начали и на пилотов. С одной только разницей — плакаты с Иисусом едва ли висели у каждого третьего подростка на стене в комнате. А уверенно глядящие вперёд пилоты парами выглядели как пропаганда, призывающая всех страждущих мечтать ходить на егерях. Чем больше дрифт-совместимых — тем больше шансов вернуть кайдзю туда, откуда они пришли — к чёртовой матери. Братья Одинсоны не ходили на егерях первого поколения — отец не допускал: высокие дозы радиации и плохая защита костюмов сказывались на пилотах губительно. Но когда из разлома полезли твари мощнее, сильнее — вторая категория — и когда огромные роботы стали защищённее, аккурат после двадцать третьего дня рождения Локи, их с Тором проверили на дрифт-совместимость. Тогда хватило и шестидесяти восьми процентов. — Ты не успеешь выспаться, — хмыкает Локи, глядя на то, как Тор устраивается на скрипучей койке. — Будешь брюзжать по этому поводу и дальше? — Если ты прав, и буря в самом деле грянет, то сирена прозвучит часа через полтора. Проснёшься разбитый. О тебе ведь забочусь! — с наигранным разочарованием вздыхает младший Одинсон. — Твоя забота, — ворчит Тор, всё-таки переставая впустую ворочаться на кровати. Одинсон снова садится и принимается зашнуровывать ботинки. Может, братец и прав — да только чем занять себя, когда половина шаттердома уже собирается спать? Смотреть на бурю, пока не простудит до костей? Тор с сомнением бросает взгляд на крошечное окно под низким потолком, за которым сверкают зарницы, и замирает. Всё было бы куда проще, будь у них десяток-другой точек соприкосновения, а не только лишь обоюдное желание терпеть друг друга ради общего блага. Старший Одинсон не считает нужным оправдываться тем, куда он отправился — Локи и без того снова возвращается к чтению, вглядываясь в строчки напряжённо. Тор выходит за дверь и уже не видит, как книга в мягкой обложке с сухим треском врезается корешком в стену рядом, пока младший Одинсон прячет лицо в ладонях. Буря снаружи едва ли сравнится с той, которая терзает мятежный разум мужчины. -- Под потолком душевых нет привычного горячего влажного пара, от которого густеет воздух. Тор выкручивает кран, переступая озябшими ступнями по ребристому металлическому полу, и подставляет лицо тёплой воде. Она не успела ещё нагреться после вечерних водных процедур, но мужчине и этого достаточно, лишь бы не ледяная. Так для них проходит уже второй год — в ожидании того, что из разлома вылезет кайдзю, своим рёвом на границе с ультразвуком оповещая о прибытии. И опять приходится выходить в огромных металлических гробах на битву с теми, кто не приснится и в самых страшных снах. Егерей сейчас здесь трое: «Ёрмунганд», «Будапешт» и «Патриот». Их с Локи машина второго поколения, у Барнса и Роджерса — тоже. Только дуэт Романофф и Бартона ходит на егере третьего поколения, с точно таким же реактором — но оружием мощнее. Да только всё равно главное оружие егеря — его пилоты. Никакая машина Старка не смогла ещё переплюнуть человека. Даже его искусственный интеллект, способный просчитать частоту появления кайдзю из разлома, способный предупредить загодя, способный дать совет о том, как поступить, — даже он не способен на ту скорость нейронного взаимодействия, на которую способен человеческий мозг. У них с братом из всех трёх процент ниже всего — а количество удачных выходов выше. Тор трёт кожу жёсткой мочалкой с усилием, пока та не краснеет и не начинает саднить — зато просыпается. Сон отступает нехотя, но противостоять такой шоковой терапии и упрямству не может. У старшего Одинсона вообще твердолобого упрямства хватает на двоих — и это одна из причин, за которые Локи его недолюбливает. — Я уж думал, ты тут утонул, братец. Тор резко разворачивается и получает в лицо прилетевшим полотенцем. Мужчина недовольно хмыкает, но кран закручивает и начинает вытираться. — Подождать не мог? Что случилось-то? — Одинсон трёт мокрые волосы полотенцем, растирает саднящую кожу сильнее. Сирена была бы слышна и здесь — но нет, тихо, только вода капает из лейки душа, приваренной к стене. — Здесь поговорить можно без лишних ушей. Локи отводит взгляд, пока брат заматывается в полотенце и выходит в раздевалку, но идёт следом за ним. — Не думаешь, что выйти снова на спарринг — хорошая идея? Наши шестьдесят восемь против восьмидесяти пяти и девяноста одного это ничто, — младший Одинсон скрещивает руки на груди, пока Тор присаживается на край металлической лавки и вторым полотенцем трёт волосы. — Дрифт работает, — мужчина пожимает плечами. — А плясать на татами на потеху окружающим мне надоело. Локи сжимает челюсти так, что на щеках ходят желваки, но укорять брата в твердолобости и излишней самоуверенности не спешит. Ему «плясать на потеху окружающим» нравится, потому что иначе с Тором не поконтактируешь. Он всегда для других, но не для него: экстраверсия играет со старшим Одинсоном злую шутку, ему всегда есть с кем поговорить, он всегда кому-то нужен. И точно слепой не замечает, что в первую очередь Локи нужен. — Как скажешь, брат мой. Из уст младшего Одинсона сочится чистый яд. У них одна фамилия, но ни капли общей крови в их венах не найти. Локи плавным движением разворачивается, да и хочет уже уйти, жалеет, что этот разговор затеял — но их прерывает гул сирены. — Просьба всем пилотам егерей пройти на мостик. Повторяю: всем пилотам… Одинсоны переглядываются синхронно — и едва ли сейчас между ними остаются какие-то недомолвки. Дрифт — причина и решение всех их проблем.