воины вереска

Тёмно-синие костюмы сидят плотно, точно вторая кожа, благодаря нейропроводящему гелю — всякий раз, когда Локи закрывает глаза и задерживает дыхание, надевая шлем, ему кажется, что что-то пойдёт не так и он в этой жиже задохнётся. Смерть нелепая и чертовски глупая. Тор не боится — всё пойдёт по плану как и всякий раз, зачем забивать голову глупыми страхами и предрассудками? Всё будет в порядке, как задумано. Локи знает, что эта самоуверенность однажды погубит брата, но слишком сильно не хочет в это верить и при этом присутствовать. Их подключают к егерю привычно: ступни заученным движением цепляют выемки в полу, младшему Одинсону в левую руку, а старшему — в правую отдают пульт управления. Старк проверяет всё на расстоянии, предпочитая контактировать с людьми по минимуму. — Ну что, Златовласка и Эсмеральда, готовы надрать задницу этому ублюдку? — голос Тони искажается расстоянием и треском помех. Локи переглядывается с братом и скалится беззлобно, нажимает на кнопку ответа радиосвязи. — Перестань завидовать, Старк! Братьев Одинсонов постоянно подкалывали по поводу волос — только эти двое в шаттердоме не пожелали расставаться с густой шевелюрой в военных условиях и теперь выделялись в любой толпе. Тор старался собирать свою гриву в лохматый узел ближе к макушке, не слишком заботясь об его аккуратности, а брат этим не утруждался. Только в дрифт споро заплетал короткую косицу, чтобы в костюме не мешалось. — Я не завидую, мне просто чертовски надоело угадывать, где были Одинсоны по оставленным тут и там волосам, — ворчит Старк. — Готовность? — Давно уже! — рявкает Тор. — Тогда стыковка, парни, — смеётся на том конце радиосвязи Тони. Голова егеря опускается вниз, соединяется с металлическим торсом, и затворы щёлкают, точно лезвие гильотины — пути назад прямо сейчас уже нет. — Активирован протокол межпилотной связи, — привычно вещает голос под потолком больше для проформы, нежели и вправду для помощи пилотам. — Нейросинхронизация, Одинсоны! — напоминает Старк и запускает дрифт. Щелчок — и перед глазами проносится чужая жизнь. Локи не скрывается от брата, не прячет то, чего ему видеть не нужно, он просто умалчивает. Мягко уводит в сторону воспоминания о том, как выл по ночам от бессилия, как пытался добиться любви отца, как вчера бросил в стену книгу с такой яростью, которая вспыльчивому Тору и не снилась. Он уходит от ответов, потому что никто не задаёт вопросы. Старший Одинсон же — открытая книга. И порой Локи бывает слеп ничуть не меньше, чем брат. Яркие картинки перед его взором меняются одна за другой, тускнеют — вот Тор мимоходом треплет его по волосам, вот бьёт обидчика до кровавых соплей только за то, что тот вздумал оскорбить его младшего брата, вот привозит из студенческой поездки коробку шахмат с фигурками из малахита и кварца — Локи отчётливо видит, как братец потом сидел три недели на пустой овсяной каше. — Роджерс и Барнс вообще собираются тащить сюда свои задницы? Я не вижу их «Патриота», — хмыкает Тор, будучи слегка на взводе. — Пока ты в моей голове, прекрати ворчать, — морщится Локи и снова нажимает на кнопку связи — на сей раз с другим егерем. — Старк, где наше прикрытие? Радиосвязь гудит белым шумом, потом вдруг трещит и выдаёт сигнал. — Опять устраиваете бурю в стакане, Одинсоны? — по связи отвечает Бартон, и Тор словно воочию видит его усмешку. Сегодня заместо «Патриота» прикрывать их будет «Будапешт», и едва ли братья в восторге — обо всех изменениях лучше знать заранее. — Хватит трещать, пилоты! На позиции, — прерывает их Старк, вклиниваясь в радиосвязь. — У вас город с населением в пару миллионов, постарайтесь не облажаться. Одинсоны знают, что Тони в богов не верит — ни в одного из всех возможных религий — но в такие ночи всё равно просит кого-то неосязаемого помочь. Шёпотом, едва слышно, а несведущему человеку и вовсе непонятно, что он там бормочет. Одинсоны хранят с собой столько секретов, что проще, кажется, подохнуть и забрать их с собой в могилу, чем держать рот на замке, потому что даже друг от друга у них есть секреты. — Шевели ногами, братишка! — рычит Тор, шагая в такт с братом и заставляя огромную махину шевелиться. — Из нас двоих ты еле ползёшь! — охотно откликается Локи, чувствуя в голове у себя это чужое предвкушение боя, адреналин, расползающийся по венам, будоражащий изнутри. «Ёрмунганд» переставляет массивные железные ноги, разбивая массу воды, которая ему пока по колено, погружается глубже и движется медленнее. Но упорно, повинуясь желанию собственных пилотов, рассекает темноту ночной бури прожектором в груди. По правое плечо вышагивает «Будапешт», в ночи и вовсе теряющийся: потёртая чёрная броня с проблесками серебристых ссадин на металлических боках в темноте заметна хуже. Грохот металлических гигантов глушит, кажется, любые слова — но микрофоны и динамики костюмов отлично передают сказанное. — Движение справа, тепловая сигнатура движется прямо к нам, — рапортует хладнокровный Локи, надеясь, что это и брату передастся — он всё ещё пытается купировать плещущийся в чужой крови адреналин. — Вижу, — бросает Одинсон сухо и двигает правой рукой синхронно с братом, разворачивая плазменную пушку и набирая заряд. — Прими на левую руку, а потом поджарим его. — Чертовски плохой план, не кажется? Удар приходится на корпус — настолько сильный, что если бы не вода кругом — егерь бы не устоял. Но по пояс в солёной океанской воде он лишь качается, и в наушники шлема проникает едва приглушённый рёв кайдзю. Локи морщится и пытается удержать зверя за шею, чувствуя, как ему помогает брат: на периферии зрение ловит вздёрнутую вверх в захвате левую руку, а собственная правая повинуется старшему Одинсону и готовится ударить раскалённой плазмой. Тор сжимает зубы и бьёт в упор: ярко-синяя кровь чем-то сюрреалистичным оседает на броне егеря, а зверь в воде не тонет — слишком мелко, грузный бок выпирает из океанских волн, и Одинсоны вместе задумчиво смотрят вниз. Горькая вода облизывает шершавую кожу, искрящуюся под прожектором «Ёрмунганда», и братья не могут оторвать взгляда. Ровно до тех пор, пока не слышат крик по радиосвязи. — …отомрите вы, ради всего святого! — надрывается Старк. — «Будапешт» под ударом, левая рука держится на соплях, какого чёрта вы вздумали насладиться пейзажем, Одинсоны?! — Тони на нервах, кричит так, что колонка фонит, и Локи морщится. — Не больше минуты ведь… — пытается возразить младший Одинсон, но его прерывают. — Пятнадцать минут! И не реагируете ни на что, дрифтанутые! — Не ори, Старк! — рявкает в ответ Тор. — Романофф, продержитесь ещё пять минут, мы в пути. В ответ по радиосвязи только помехи — кайдзю повредил егеря слишком сильно, задел даже этот модуль. Тор ничего больше не говорит — он все мысли сейчас слышит прекрасно, они вообще делят сейчас их на двоих. Но думать о том, как такое произошло, времени нет: они с трудом выныривают в реальность и слышат, как скрежещет металл о костяные пластины кайдзю. Локи вздыхает и думает, не могут ли они хоть раз бороться молча, но вопрос скорее риторический — и потому мощные стальные-титановые ноги егеря вспарывают океанскую гладь, пока братья торопятся к терпящему бедствие «Будапешту». Рёв зверя разносится на многие мили вокруг, что-то среднее между визгом и рыком, неприятно бьющее по ушам. «Ёрмунганд» сжимает плечо кайдзю стальной хваткой и отрывает от потрёпанного егеря с трудом, отбрасывает себе за спину. Тор искренне жалеет, что эти твари не могут захлебнуться горькими водами отравленного океана, и стреляет из плазменного орудия, понимая, что это его ошибка. Слишком углубился в дрифт, не позволил ни себе вынырнуть, ни брату. На скулах мужчины ходят желваки. «Будапешт» сыпет искрами из полуразодранной левой руки, и Тор чертыхается, но понимает, что его придётся прикрывать. Второй кайдзю на последнем издыхании, но собирается продать свою жизнь подороже — потому выпрыгивает из океана с неотъемлемым рёвом, вцепляется зубами в голову егеря и пытается сжать челюсти. Слава всем богам — не выходит. — Какого же чёрта? — Локи поджимает губы и левой рукой пытается выгнуть робота в пояснице, уцепиться за одну из роговых пластин монстра, сбросить с себя, но ничего не выходит — «Ёрмунганд» не обладает такой гибкостью. Правая рука двигается независимо от его воли — изгибается под таким углом, что младший Одинсон начинает едва ли не выть от боли, пока старший только стискивает челюсти и пытается прицелиться в истекающего синей кровью кайдзю. Тор чувствует, как собственное плечо простреливает чужой болью — Локи хрипит, костюм выкручивает ему сустав так, что недостаточный мышечный корсет не спасает жилистое плечо. Плазменный заряд бьёт по кайдзю через сердце к голове и тот обмякает, соскальзывает в воду. Правая рука опускается и у младшего Одинсона висит теперь плетью, но он не произносит ни слова упрёка — только сглатывает навернувшиеся рефлекторно слёзы и хмурится. Плечо вправлять ему всё равно будет брат, а как отыграться — уж он-то придумает. — Возвращайтесь на базу, безумцы, — устало произносит Старк. — Убытков от вас… -- — Прости, — Тор смотрит на брата виновато. Правое его плечо опухло и выглядело совершенно неестественно — пока старший Одинсон доставал его из костюма, Локи не матерился. Он не считал это ниже своего достоинства, нет — он просто орал как резаный и не мог складывать буквы в слова, пока Тор морщился и старался не оглохнуть. — Засунь своё «прости», — Локи тяжело дышит, зрачки от боли расширенные, точно у наркомана, на лбу холодная испарина. — Себе в задницу, брат. Будет отличная компенсация. — Да-да, обязательно так сделаю, — Тор даже не вникает в то, что говорит Локи. Он ощупывает холодными пальцами горячий сустав поверхностно, чтобы понять, куда дёргать. Из него плохой медик, но Одинсоны с самого детства все свои ссадины только друг другу доверяли — и сейчас младший брат не пытается даже вырваться и уйти к кому-нибудь более квалифицированному. Он сидит на металлической скамейке в раздевалке и вцепляется пальцами левой руки в скамейку так сильно, что, кажется, металл под пальцами прогнётся сейчас, сдастся чужому упрямству. — Ты сам знаешь, её иначе не скинуть было, вот если б «Будапешт» не зацепило, тогда, конечно, — Тор использует излюбленный свой приём — брат дразнит его за это цыганкой, потому что тот информационные каналы забивает и воспринимать хоть что-то становится решительно невозможно. Старший Одинсон продолжает говорить что-то в этом духе, параллельно фиксирует чужое плечо и дёргает руку вверх. Локи захлёбывается коротким приступом боли, который отступает медленно. Перед глазами всё ещё прыгают серые мушки, и младший Одинсон прикрывает веки, чувствуя, как Тор ощупывает ноющее вправленное плечо. — В душ завтра сходишь, я тебя замотаю сейчас, — он жестом почти фокусника достаёт из приватизированной аптечки моток эластичного бинта и принимается туго заматывать чужое плечо через грудь. — Бартона помяло, — хрипло произносит Локи, шумно сглатывая и не открывая глаз. — Костюм так сильно бил его током, передавая болевые импульсы, что у него левое предплечье — сплошной ожог. Местами приплавилось даже, — младший Одинсон приоткрывает один глаз, наблюдая за тем, как брат сосредоточенно перематывает его плечо. — И на кой чёрт нам обратная отдача от егерей? Можно было бы и без этого. И не думай, что я тебе это так просто прощу. Тор заправляет кончик бинта за широкую полосу и слегка хлопает Локи по груди. — И что же будет моим искуплением? — хмыкает старший Одинсон, скаля зубы. — Дай мне время, я придумаю что-нибудь интересное, — Локи закатывает глаза. — Утомил, — отмахивается мужчина, поднимаясь со скамейки и на пробу сжимая-разжимая пальцы правой ладони. Он бросает взгляд на брата — плечо той же руки у него красное, исцарапанное будто, три красные полосы тянутся с плеча к шее и растворяются в районе кадыка совсем. Мужчина хмыкает и качает головой на автомате, будто разочарованно, и тут в раздевалку заглядывает Хеймдалл — хмурится и сверкает золотистыми глазами из-под тёмных бровей. — Одинсоны, загляните к отцу, — сухо цедит он, и во взгляде его читается сочувствие. Локи щурится и смотрит в ответ озлобленно — ему жалости ничьей не нужно. Брат потому не жалеет уже который чёртов год. Тор поднимается и встаёт рядом с Локи, прикасается к чужой напряжённой спине, кладёт холодную ладонь на здоровое его плечо и вместе с ним сверлит Хеймдалла взглядом — тот сдаётся и уходит. Одинсоны не менее пугающие порой, чем дуэт Роджерса и Барнса. У братьев одинаково колючий холодный взгляд, старший им молнии мечет, а младший вскрывает от ярёмной ямки до самого брюха, отделяет жилы по одной и изучает пристально. Противостоять их молчаливой атаке мог только отец — а обожаемую мать они никогда такой экзекуции не подвергали. Седовласый, но крепкий мужчина с повязкой на правом глазу сам глядел так, что двое взрослых братьев ломались через пару минут. Хеймдалл уходит, и Одинсоны расслабляются ощутимо. Они переглядываются, и Тор отводит взгляд первым, чувствуя за собой вину. Но когда он умел свои ошибки признавать?