воины вереска

you charged me up, charged, charged me up i was something they forgot to label «fragile»

Тор распахивает дверь плечом — долго не выходило попасть ключами в замок, всё царапал металлом металл и бессильно ругался сквозь зубы. Помощи, впрочем, просить не стал: сюрприз же, так зачем его портить? — Спите без меня? — он проходит в прихожую, ненамеренно хлопая дверью, поочерёдно наступает на задники ботинок и шагает по полу босыми ногами. Его золотистые волосы вновь собраны в лохматый узел на затылке, только рыжеет в одной косице на виске чужая прядь. У Локи точно такая же, только золотистая. Острая сентиментальная слабость, лишнее желание связать себя с реальностью и убедиться в чужом существовании. Старший Одинсон составляет коробки с пиццей на барную стойку на границе кухни и гостиной. — Без тебя уснёшь, здоровяк, — Хела отрывается от телевизора и поворачивает голову к брату. Улыбается так же, как и десяток лет назад, да только больше морщинок собирает у глаз и губ — такая родная, что у Тора от её реальности всё ещё немного кружится голова. — На голодный желудок, к тому же, совсем не спится, — жалуется она, поднимаясь с дивана, и подходит к брату, размеренно покачивая худыми бёдрами. Она открывает первую коробку и удивлённо вскидывает брови. — Гавайская? — Любимая пицца Локи, — невозмутимо откликается Тор, подходя к дивану и глядя на то, как брат дремлет, обессиленно уронив голову на плечо. — Не знала, что малыш вырастет таким извращенцем, — цокает языком Хела, откладывая коробку в сторону. Мгновением позже в неё летит диванная подушка — мимо. — Прицел всё ещё сбоит, — невозмутимо откликается она, забираясь на барный стул и устраивая на коленях коробку с «пепперони». Наличие одного глаза — не повод себя жалеть и беречь. А Хела их обоих никогда и не жалела, скорее берегла, помогала, но совершенно точно не лелеяла их слабые стороны. — Упущение, что мы не заказывали пиццу раньше. Это столь многое говорит о людях! Выселила бы вас раньше, — цокает языком Хела, с любопытством заглядывая в третью коробку — «Маргарита». Тор улыбается ей в ответ и присаживается на низкую спинку дивана — смотрит, как брат спит. У Локи давно уже нет напряжённой недоверчивой морщины между угольно-чёрных бровей, у него есть только шрам в виде розы ветров между лопаток и спокойная жизнь. Формально, конечно, «розой ветров» его называет только Тор. У него и у самого точно такой же, от костюма пилота егеря. Зарубцевавшийся, отболевший. Напоминание от жизни, насколько она может быть жестокой. Разлом закрыли два года назад. Совместными усилиями, совместными потерями. Колоссальными потерями техники. А два бойца — что два бойца на фоне целого мира для тех людей, кто не знал их лично? Барнс и Роджерс из того легендарного рейса не вернулись. Остались навсегда там, в разломе, навсегда в возрасте красивых тридцати трёх — Локи говорил ещё что-то про возраст Христа, но Тор не слушал. Пытался поверить в горчащую реальность. Ободряющей улыбки Стивена порядком не хватало — и старший Одинсон видел, как тёмной тенью себя настоящего потом шатался по шаттердому Старк. С ужасом узнавал в нём себя в Абилине. Мир не верил в чудо. Никто не верил, в общем-то — после стольких лет ожесточённой борьбы страшно было верить в лучший исход. В светлое будущее и возможность без страха выходить на солёный морской берег, переставать строить стены и улыбаться, подставляя лицо солнцу. Новости не утихали, но понемногу шаттердомы начинали консервировать, не сносить: на всякий случай, просто из соображений безопасности. Стену забросили. Стоит напоминанием о хрупкости человеческой цивилизации. Монумент, подобный скелетам кайдзю у берегов Гренландии. Памятник пилотам «Патриота» поставили в Бруклине, на их родине. Бронзовый, красивый, ни черта на деле о ребятах не рассказывающий. Вдохновенно пялящийся в сторону Ист-Ривер. Одинсоны ездили к нему как-то раз. Локи привёз букет сухого вереска — лилового, душистого, с отчётливым послевкусием холодных норвежских льдов. Они долго ещё смотрели на непохожих на себя Барнса и Роджерса, сидели у подножия монумента до самого заката. Стив говорил когда-то, что в Бруклине самые красивые закаты. Не обманул. Им же осталось от того злополучного рейса в разлом только по шраму от закоротивших костюмов и заклинившего егеря — спасли капсулы, выкинувшие на поверхность пилотов одного за другим. Тор и хотел бы забыть как страшный сон, да не смог. Такой пласт истории из жизни не вычеркнешь без следа. Они ведь набрали по возвращении свои шестьдесят восемь процентов дрифт-совместимости, участвовали в спасении мира! В шкафу дома до сих пор пылятся коробки с никому не нужными медалями. Отец ими гордится. В Калифорнию они переехали временно, чтобы исчезнуть со всех радаров и затеряться, но ничего более постоянного, чем временное — нет. Тору неожиданно понравилось жить как в Абилине, с одной только поправкой: счастливым. — Буди его. А то остынет, — Хела щурится с усмешкой и лениво жуёт кусок пиццы — пальцы блестят от масла. Тор улыбается и качает головой. — Никуда она не денется. Разогреем. Пусть поспит, — он мягко укладывает Локи на диван и накрывает старым шерстяным пледом. Младший Одинсон сонно ворчит, а потом открывает глаза и смотрит на брата мутным взглядом, улыбается одними лишь уголками губ. — Уже вернулся? — он протягивает руку и сжимает пальцы на чужом запястье, сонно прижимается к ладони щекой. — Тебя только за смертью посылать. — Кто бы говорил, — беззлобно ворчит Тор, поглаживая большим пальцем бледную кожу на щеке Локи. — Нечего полуночничать. — Это не моя вина была, — возражает он, не торопясь садиться ровно. — Это Хела и кабельное телевидение. Диванная подушка летит обратно — и на сей раз точно в цель, переваливаясь через спинку и погребая под собой резко проснувшегося Локи. — Если что-то не устраивает — съезжай, мелкий! — Только через твой труп! Старший Одинсон смеётся и не лезет в чужие дурачества. Только стягивает третью коробку с пиццей, усаживается на освободившемся диване и прибавляет громкость. За окном, за плотными шторами — золотистый закат Калифорнии. Тёплый. Ни единого напоминания о холоде и льдах: Тор скучает по этому совсем немного. Его дом здесь, смеётся после сна хрипло и пытается вымазать сестру в душистом масле. Они выберутся ещё прогуляться, но много позже, когда солнце совсем скроется за горизонтом, потому что Локи всё ещё бледный и всё ещё обгорает по щелчку пальцев. В таком непостоянном мире это, пожалуй, одна из немногих постоянных, которые в жизни у Тора есть. Самая драгоценная постоянная. Но у них не любовь, конечно. У них — шестьдесят восемь процентов дрифт-совместимости.