воины вереска

will you hold the line when everyone of them is giving up or giving in?

Тор спит — и ему снится только хорошее. Смягчённая живая горечь в запахе чужой кожи, жёсткие волосы, тонкие холодные пальцы, льдистый загнанный взгляд. Они — не самоубийцы. Они лезут в эти металлические гробы с ядерными реакторами потому, что того требует сама жизнь. Одинсоны — ни разу не самоубийцы, но, как и все люди, склонны к самодеструкции. Как в любой клетке заложена программа фатального саморазрушения, которой та не может сопротивляться, как стремится к энтропии Вселенная, так и человек ломает себя собственными руками. Так Локи хотел не умереть, втискивая в мраморную белизну предплечья металлическое лезвие одноразовой бритвы, а почувствовать себя живым. Если болит — значит, ещё жив. Тор спит — и у него впереди целая жизнь, долгие мучительные годы неизвестности, жгущий промеж лопаток чужой взгляд, соль и горечь. В золото его волос вплетена рыжая медь, чернёное серебро и белая сталь, косы тяжелеют на висках, сбегают дорогами в узел на затылке, рассыпаются витым шёлком. Это делает сестра, добавляет пёстрые перья северных птиц и лишь на одну цепляет чернильно-синее — от ворона. Чернота ржавыми пятнами выцветает в рыжую медь… — Просыпайся, Златовласка, — в сон прорывается чужой насмешливый голос, и Тор выныривает в реальность, моргает единственным оставшимся глазом на белый свет, льющийся из окна. За тонкой стеклянной преградой — снег и злое ледяное море. — Не обольщайся, завтраки я ношу тебе в долг, — в голосе Локи сквозит напускное равнодушие, пока он ставит тарелку с вязкой овсяной кашей на тумбочку. В кружке, которую пристраивает рядом, — тёплое молоко с мёдом, так ненавистное младшему Одинсону. Тор улыбается — левую щёку дёргает в неестественном жесте, потому что нерв задет. — Не обещаю скорую компенсацию, — он хмыкает, пока пытается подтянуться на дрожащих руках повыше. Ноги его слушаются — но трещины в позвоночнике не позволяют даже встать. Когда спину простреливает от неосторожного движения, во рту разливается густой металлический привкус: язык прокушен. Тор морщится. — В порядке? — в голосе Локи непривычное волнение, скребущее рёбра изнутри. — Сказал бы, что с твоим приездом — да, но боюсь соврать, — старший Одинсон улыбается и берёт кружку с молоком в руки. Он выглядит плохо — но брат тоже едва ли похож на того уверенного в себе мужчину, которого ему довелось оставить на холодных берегах Норвегии. Одного. Пальцы ведёт судорогой, и кружка едва не выпадает на одеяло, но Локи подхватывает вовремя, сжимает собственные холодные пальцы поверх чужих и чуть хмурит брови. — Так дела не пойдут. Представь только, шаттердом оставлен на крайне ненадёжных пилотов — как Тор Одинсон мог такое позволить? — Локи помогает донести кружку ко рту — на лице у него нечитаемое выражение, а внутри жжёт собственная слабость. — Считаешь, люди с совместимостью в девяносто восемь — ненадёжные? — Тор позволяет себе смешок и послушно отпивает из кружки. — Конечно. Куда им до наших шестидесяти восьми, — младший Одинсон ведёт плечом и отводит взгляд, словно сам не верит в то, что срывается с языка. Им же сейчас и пятнадцати не наскрести, куда там!.. За окном бушует шторм — и Локи кажется, будто они в этой крохотной душной комнате, пропахшей лекарствами и горьким потом, летят в космосе, невидимые для всех радаров. Мир опять замыкается на них самих, как и долгие годы «до». -- Позвоночник срастается долгих три месяца. Тор не доверяет своему телу, первые шаги делает осторожные и неумелые, крепко держась за стену. Брат не подставляет плеча, он идёт к нему лицом, осторожно шагая вперёд спиной, готовый в любой момент подхватить, удержать, не дать унизительно рухнуть на дощатый пол. Они сравнялись в комплекции — Одинсоны похожи сейчас друг на друга как никогда. Упрямые-упёртые, жилистые и высокие: потолок нависает над их макушками едва ли сантиметрах в десяти, самую малость давит. Спят они тоже вместе, вцепляются друг в друга до судорог в пальцах, но говорят куда меньше. Читают невысказанные слова в наклоне головы и прищуренных взглядах. Друг друга читают, как открытые книги, — и впервые за долгие годы улавливают весь смысл. Раздевают друг друга до костей и смотрят долго, словно видят впервые. Форма может быть любой, но хребет всегда остаётся один. Они мало говорят с Квиллом или сёстрами, не читают новостей, не пытаются вырваться из собственного мира в пределах четырёх стен. Локи думает, что чёрта с два позволит брату умереть во второй раз. Тор же считает, что смерть — всего лишь вопрос времени. Его устраивает настоящее, он давно не был счастлив так тихо и… очевидно? Привыкать к такому страшно, если подумать, и поэтому старший Одинсон не думает. Он берёт всё, что ему вываливает жизнь, благодарит, улыбается и старается не подавиться. Они покидают Эсвик на третий же месяц — на той самой ржавой посудине Питера, не внушающей доверия. Непробиваемо-спокойные и уверенные в том, что они делают. Коммуникаторы давным-давно разряжены, а новости всё ещё за гранью допустимого. — …слышите? Вы меня вообще слушаете? — Квилл поднимает свою маску с красными окулярами глаз и хмурится. — Скоро подойдём к берегу. Оттуда, конечно, до шаттердома путь неблизкий. Может, напишете кому из своих? Вас заберут. — Нет, — просто качает головой Тор, вглядываясь в горизонт. — Обойдёмся своими силами. Дёргать ещё их по пустякам, — Одинсон с досадой морщится. Локи хранит молчание. Ветер зло треплет рыжину волос: чёрные корни уже порядком отросли. Червонное тёмное золото убрано тяжёлыми косами на висках, чтобы не лезло в глаза. Тору везёт меньше: волосы едва-едва можно заправить за уши, и он куда охотнее обрезал бы их снова. Сделать этого не даёт только тяжёлый взгляд брата — и поэтому старший Одинсон считает, что это вполне себе терпит. Были неудобства и неприятнее. — Как хотите, — Квилл пожимает плечами, мол, дело хозяйское, и снова надевает маску, возвращается в рубку. Море спокойное — и скользит волнами по боку корабля так, словно тянет руки к своим блудным сыновьям. Локи даже не тошнит, но это чудо кажется ему мелочным, недостаточным в сравнении с тем, что брат жив. В это он всё ещё поверить не может — и очень боится проснуться в промёрзшей комнате шаттердома один. — Отец будет рад тебе, — роняет младший Одинсон, опираясь локтями на борт судёнышка. — Тебе тоже. Полагаю, он успел похоронить нас обоих, — Тор улыбается. — Сказал Хеле, полагаешь? — Плохая новость для того, чтобы восстановить отношения с дочерью, — качает головой Локи. — Определённо сказал. Отец никогда не отличался дальновидностью. Тор тихо смеётся — и Локи тоже не может сдержать улыбки. Он чувствует, как остро соскучился по сестре. Истосковался. — Нужно будет обязательно встретиться. Если покончим со всей этой мерзостью. — Не «если», — поправляет старший Одинсон. — «Когда». Полагаешь, пара недель на море будет достойной компенсацией? — Достойной компенсацией будет её ворчание по поводу количества волос в сливе. Локи щурится на холодный ветер и улыбается сам. Жизнь кажется сейчас обманчиво простой и обманчиво счастливой. Верить в такое страшно, но здесь и сейчас он себе позволяет. Осознанно идёт на риск. И в очередной раз обухом по затылку понимает, что рядом с Тором у него остаётся всего один страх — ещё раз увидеть, как тот погибает. А страх смерти нужно просто пережить. -- — А ты знаешь, как это? Когда умер? Тор ведёт плечом и хмурит светлые, выбеленные солнцем брови. Ему десять. Он не думает о том, что будет, когда его не станет — но раз брата беспокоит, его необходимо убедить в хорошем. — Я знаю как это — когда не умер, — старший Одинсон улыбается. — Отчего ты боишься смерти? Локи смотрит на него огромными, влажными глазами и пожимает плечами. Годы спустя Тор поймёт, почему: человек больше всего боится неизведанного. На этом сыграл Лавкрафт, на этом играет смерть. — Оттого, что я больше не увижу тебя, — он упирает взгляд в пол и поджимает губы, стараясь не расплакаться. В детстве чувства такие большие, что в грудную клетку не помещаются. Ни любовь, ни страх — лезут, рвутся наружу. Шила в мешке не утаишь, так ведь? — Но по ту сторону все мы будем вместе. Я буду ждать тебя, — Тор обнимает брата, а тот вцепляется в его футболку пальцами, словно в спасательный круг. Судорожно выдыхает и понемногу успокаивается, выравнивает зашедшийся сердечный ритм. — Сколько потребуется. -- — О чём думаешь? — Тор встаёт плечом к плечу, облокачивается на борт судна и смотрит на брата, прижимаясь щекой к собственной тёплой куртке. На Локи — его свитер. Кремово-сливочный, крупной вязки, с высоким горлом. — О том, что мы все сделаны из звёздной пыли. Бездарная её трата, — младший Одинсон кивает в сторону раскинувшегося над спокойным морем тёмного неба, лукаво щурится. — Решил удариться в философию? — Ты дурно на меня влияешь, брат, — беззлобно огрызается Локи. — Ну отчего же. Посмотри на это иначе: мои атомы всегда знали твои атомы, — Тор смеётся и качает головой. — Я буду преследовать тебя в любой следующей реинкарнации. — Где же я так нагрешил? — младший Одинсон белозубо скалится и довольно улыбается. Нагрешил — и счастлив. К берегу они пристают уже когда солнце остаётся единственной звездой на небе и мутно пялится на землю через дымку молочного тумана. Квилл матерился и швартовал судно лениво, без огонька. Отпуск в три месяца слишком его расслабил, но подарил душевную зазнобу в лице Гаморы — и возвращаться, как оказалось, было даже лишним. Впрочем, Локи готов был поспорить, что он потоскует пару дней и поплывёт обратно. Что ему теперь делать на этом берегу? Сулунн встречает их привычным холодным ветром. Они идут мимо рыбацкой деревеньки дальше, к шаттердому, и выходят на него уже после обеда, когда солнце начинает грузно валиться к горизонту. Тор поправляет повязку на правом глазу — почти нервничает. От брата этот жест не укрывается, но Локи не смеётся. Даже не пытается издеваться над чужими слабостями, которые чувствует как свои. Снег под ногами хрустит забытым звуком. Одинокая фигура у шаттердома приставляет ладонь ко лбу козырьком и смотрит на них долго, вглядывается ровно до тех пор, пока ветер не встрёпывает огненный всполох волос Локи. Мужчина вздрагивает — и скрывается внутри. — Полагаешь, кто это был? Роджерс? — Тор останавливается на мгновение, желая оттянуть миг возвращения домой. — Нет. Он не любитель шататься в одиночестве, — Локи дёргает головой и улыбается уголками губ. — Сейчас высыпят. Подожди. Не обманывает. Когда братья подходят ещё на десяток шагов, на пороге появляется слишком много людей: среди них выделяется отец. Грузная фигура, приземистая. У Тора дрожат колени, и он сжимает пальцами плечо брата, застывая на месте пожизненным памятником самому себе, пока люди идут им навстречу. — Не оставляй меня. Локи молча накрывает его ладонь собственной и расправляет плечи.