монреаль

«Как узнать, вот та девушка На портрете Действительно улыбалась, Когда позировала? И облака – Они не атласные? А вечное – вечное?»

[c] – Эвиг Кайт

i.

Ласточки улетают на юг. Донхек протягивает к солнцу дрожащие детские ладошки и складывает их так, чтобы они напоминали птицу. Птицу, которая может выпорхнуть сквозь открытое окно, взмыть в кристально чистое небо и улететь далеко-далеко отсюда. Здесь – запах сырости, пыльных полок, старых книг, какого-то подобия хрупкой изломанной вечности. Донхек пьет на завтрак безвкусное какао с противной тонкой пленкой молока, пока сидящий рядом Джемин старательно вырисовывает на маленьком клочке бумаги журавлей – они тоже летят, расправив крылья, над безграничными полями, густыми лесами, девственной природой; некоторые из них, правда, бескрылые – падают безвольно на землю, и в небе от них уже совсем ничего не остается. Это как люди. Воспитательница говорит, что Джемину нужно поесть. Он пропускает ее слова мимо ушей и продолжает рисовать, пока Донхек ковыряется ложкой в остывшей вязкой каше и неотрывно наблюдает за каждым его жестом, каждым движением его руки. Они познакомились, когда Джемин точно так же рисовал, сидя на полу в коридоре – мимо вихрями проносились неустанные дети, а Донхек, завернутый в одеяло, сонно выглянул из комнаты. «Что ты делаешь?» – любопытно спросил он тогда, и молчаливый мальчик посмотрел на него сначала нахмурено и недоверчиво, а затем – приветливо, с тенью легкой улыбки. «– Рисую. – А можно мне посмотреть? – Конечно, садись рядом». И они сидели так до самого ужина, ни о чем не разговаривая – Донхек не спрашивал, а Джемин не отвечал. Он просто продолжал стирать грифель своего остро наточенного карандаша, перелистывать страницы маленького карманного альбома и выводить все новые и новые линии, фигуры, буквы, которые Донхек с трудом понимал из-за жутко неразборчивого почерка. Джемин оказался самым тихим и одновременно самым проблемным из всех детей – он ни с кем не общался, ничего не хотел, временами был непокорным и даже злым, когда яростно бросался игрушками и рвал в клочья совсем новые книжки и раскраски. Позже Донхек наблюдал за тем, как его отчитывают воспитатели, и мысленно желал ему спокойствия – это понятие все еще остается размытым в его понимании, но он думает, что спокойствие помогает каждому человеку быть собой несмотря ни на что («Мы как журавли или как ласточки. Правда, улететь пока не можем, но однажды… однажды, я обещаю тебе!..). Донхек всегда был самым смирным и никогда не получал – напротив, он раскладывал по местам игрушки, которые Джемин разбрасывал, успокаивал совсем маленьких детей, которые плакали из-за порванных раскрасок. Донхеку десять, и он учится быть ответственным. Он думает, что ему предстоит выполнить еще огромное количество дел в этом месте – научить других детей правильным вещам, научить их быть сильными несмотря ни на что в этом огромном-огромном мире; у Донхека пока еще весьма размытые представления о мире, однако он точно знает, что мир очень большой и очень красивый. Посмотреть хотя бы на то, как Cолнце всходит где-то за холмами вдалеке – Донхек наблюдает из окна, когда ему не спится, заворачивается в одеяло, пахнущее ромашковым чаем, и смиренно молчит под тихое сопение других детей, с которыми он делит комнату. Среди них и Джемин, который всегда спит так крепко, что порой его невозможно разбудить. Это место – тоскливое, но в нем так много солнца, и порой Донхек хочет остаться здесь действительно надолго. Он часто наблюдает за подростками тайком – они непослушные и шумные, слишком буйные, от них всегда очень много проблем. Воспитатели, кажется, просто не успевают за ними угнаться – то они сбегают на крышу, то просто сбегают, то достают откуда-то такой странный темно-красный напиток в картонной коробке и пьют его весь вечер (это напоминает Донхеку кровь, а он жутко, жутко боится крови). Но он растет, наблюдая за этим всем, и со временем чисто на подсознательном уровне осознает, насколько мир на самом деле разный; в нем есть все – и светлое, и темное, что-то заставляет смеяться, а что-то – плакать. Но мир Донхека – другой; все, что в нем есть, – машинки, маленькие детские книжки со стихами, его любимая пижама с мячиками и сладкие-сладкие сны, которые он видит, крепко обнимая грязного плюшевого мишку с одним глазом. В этом мире Донхек совсем ничего не хочет менять. Пускай он и не знает своих родителей, не знает, как выглядит его настоящий дом (но почему-то кажется, что он здесь), – это ничего; он порой тайком наблюдает за людьми, которые приходят сюда, чтобы забрать с собой кого-то из детей – мужчины и женщины, совсем юные и повидавшие жизнь, беззаботные и уставшие, радостные и строгие, все они делают что-то хорошее. Так Донхеку сказали, и с тех пор его главное желание – увидеть, как кто-то наконец придет и за ним. Заметит издалека, приветливо улыбнется, возьмет за руку и выведет на улицу – туда, где все это солнце, улетающие на юг ласточки и тот самый необъятный мир; гораздо больше, чем донхеков. И однажды это случается. Донхек накануне простыл, потому что весь вечер просидел у открытого окна, и теперь чувствует себя совсем неважно – у него болит голова, его периодически клонит в сон, а еще настырный насморк никак не дает покоя (пол у его кровати буквально завален комками мокрых салфеток, которые никто не успевает убирать). В это утро Донхек ничего не ест – только кутается в одеяло, которое категорически отказался оставлять в комнате, и переговаривается с Джемином – он с аппетитом налегает на горячий куриный бульон и привычно не слышит никого вокруг. А планета словно делает поворот в обратном направлении; словно тайфун разбивает окна, проникает внутрь и сносит столы. А что дети рядом с планетой – только крупицы. Невзрачные, робкие, но искрометные. Донхек чуткий – он слышит, как где-то открывается дверь, и тут же срывается с места, оставляет одеяло на скамье и спешит к выходу – ему так сильно хочется посмотреть, кто пришел на этот раз. – Донхек, погоди, ты же не доел! – слышится писклявый женский голос позади, но Донхек не обращает внимания, бегом пробираясь к кабинету тетушки Чхве – она тут главная, но при этом совсем не злая. Донхек легонько приоткрывает дверь и, затаив дыхание, заглядывает внутрь тесного кабинета – там солнце из окон привычно гуляет по старенькой скрипящей мебели, половицы скрыты под пыльным ковром, а еще там непривычно много людей – какие-то высокие мужчины в одинаковых черных костюмах (они не на шутку пугают Донхека), миниатюрная женщина средних лет в расшитом жемчугом пиджаке (ей тетушка Чхве протягивает руку и с вежливой улыбкой отвешивает формальный поклон) и некто, кого Донхек видит только со спины – молчаливый человек в классических брюках и строгой серой рубашке, неотрывно глядящий в окно. Тут Донхека резко хватают за плечи – он вздрагивает, отпускает дверную ручку и оборачивается, чтобы увидеть Хансоля. Он – самый добрый среди всех воспитателей и всегда разрешает таскать конфеты перед ужином; он ерошит и без того запутанные донхековы волосы и с беззлобным укором смотрит ему в глаза, а затем присаживается рядом с ним на корточки. – Подслушивать – невежливо, – сообщает он, и Донхек виновато опускает голову. Как перед казнью, честное слово. – Мне сообщили, что ты сегодня совсем ничего не ел. Тебе скоро одиннадцать, а ты тощий, почти как пятилетний. Это же никуда не годится, ну. – Кто там пришел, ты не знаешь? – пропуская слова Хансоля мимо ушей, осторожно и робко спрашивает Донхек. Хансоль вновь укоризненно смотрит на него и только цокает языком. – Мы узнаем об этом потом, а сейчас тебе стоит поесть, ладно? Донхек ничего не говорит и даже не кивает, но позволяет Хансолю себя увести. С ним почему-то всегда очень спокойно – спокойнее только с Джемином. Хансоль тут для всех – старший брат, только вовсе не вредный и раздражительный, а наоборот, заботливый и добрый. Он любит каждого ребенка по-особенному, и никого эта любовь не обходит стороной. У Донхека присутствует пока еще совсем смутное понятие благодарности, но Хансолю он благодарен за все. Хансоль читал ему сказки перед сном, укрывал теплым одеялом, они вместе рисовали и пекли печенье, Хансоль учил Донхека читать, писать и играть на стареньком расстроенном пианино, стоящем в углу просторной комнаты на первом этаже. Чуть позже люди, которые прежде посетили только кабинет тетушки Чхве, очевидно, решают пройтись по всему зданию – высокие мужчины в одинаковых костюмах поднимаются наверх, заходят в каждую спальню, немного пугают детей, но затем безмолвно возвращаются обратно в коридор и направляются дальше. Тетушка Чхве увлеченно разговаривает о чем-то с неизвестной Донхеку женщиной, периодически подзывая к себе всех воспитателей – они кланяются ей, вежливо здороваются, присоединяются к разговору, и Донхек, пользуясь этим, решает незаметно выскользнуть на улицу. Он любит бывать на улице прежде всего потому, что детям редко когда разрешают покидать стены дома. Гуляют они только летом, да и то нечасто, а еще совсем рядом – буквально проходятся где-то неподалеку с несколькими воспитателями, а затем возвращаются обратно в дом; сбегать незаметно вне учебного времени выходит только у подростков, да и те получают, когда попадаются. Донхек накидывает на плечи одеяло, которое повсюду таскает за собой, и прямо так, босой и в пижаме, выходит на крыльцо. Он тут же вдыхает полной грудью свежий воздух – весенний, немного прохладный и очень сильно пахнущий недавним дождем. Он зачем-то оборачивается и успокаивается, когда видит за собой только закрытую дверь и не слышит ни единого голоса – пока его никто не ищет. Донхек сходит с крыльца и принимается наворачивать круги вокруг дома – здание довольно большое, так что даже такая ничтожная прогулка – уже намного лучше, чем ничего. Сильнее кутаясь в огромное для ребенка одеяло и счесывая босые ступни об колючий асфальт, Донхек сворачивает на задний двор и удовлетворенно выдыхает, ступая на влажную от росы, но очень мягкую траву. Но радость его длится недолго – он испуганно вздрагивает и невольно затаивает дыхание, видя на заднем дворе человека – того самого, который стоял у окна в кабинете тетушки Чхве. Он снова задумчиво и даже как-то недовольно смотрит куда-то вдаль и курит, совсем не замечая Донхека; а тот, в свою очередь, еще раз оборачивается и, не увидев никого позади, решает подойти немного ближе. Его не замечают до последнего, и Донхека это даже немного злит – он подходит в упор и настойчиво дергает незнакомца за штанину, заставляя того испуганно вздрогнуть и уронить свою сигарету. Он сразу же в спешке затаптывает ее ботинком, шепотом ругается себе под нос и в конце концов ошарашенно и с легкой антипатией смотрит на Донхека. – Ты здесь откуда взялся? – Я… – Донхеку немного неловко под неодобрительным взглядом его проницательных темных глаз, но он выдерживает это мгновение почти со всем своим мужеством (сколько этого мужества вообще может уместиться в ребенке?). – Я вышел погулять, потому что обычно нам не разрешают этого делать, и… – Донхек! – негромкий, но явно очень разозленный голос Хансоля застает его врасплох, и Донхек застывает, испуганно глядя на незнакомца, лишь бы только не оборачиваться; этому его научили подростки со своими страшными историями перед сном – все перестает казаться страшным, если не смотреть. Хансоль тем временем стремительно подбегает ближе и хватает Донхека за руку – его одеяло безвольно валится на траву, а Донхек раздосадовано вздыхает и опускает голову, не пытаясь вырваться. – Ты как вообще посмел выйти, а? Я прошу прощения, господин Ли, никто из детей вам больше не помешает. С этими словами Хансоль спешит откланяться и практически силой тащит безвольного Донхека прочь – тот пятится и с тоской смотрит на все еще хмурого и растерянного господина Ли, одновременно с этим запоминая, как светит закатное весеннее солнце и как сказочно поют птицы вдали.

.

Тем же вечером Хансоль сидит у донхековой кровати; в комнате сейчас никого нет, потому что все дети активно готовятся ко сну. Но Донхек помылся и почистил зубы раньше всех, так что сейчас он просто лежит, отвернувшись к стене и накрывшись одеялом с головой. Все, что он слышит, – отдаленную возню из коридора и шумное дыхание Хансоля где-то над своим ухом. Донхеку обидно; он думает, что не заслужил такого отношения к себе. Да, он ребенок, но это же не значит, что он тупой. – Не будешь со мной разговаривать, да? – Хансоль вздыхает. Донхек молчит, прикрывая глаза и утыкаясь носом в одеяло, которое пахнет кондиционером для белья. – Эй, это нечестно – я же не виноват, что так некстати нагрянули важные люди и нам всем пришлось им прислуживать. Я был на нервах весь день. Донхек продолжает молчать около минуты, а затем выныривает из-под одеяла и хмуро смотрит на Хансоля. – Кто они такие? – спрашивает он, стараясь скрыть свою излишнюю заинтересованность, но получается у него, мягко говоря, скверно. – Ты серьезно хочешь знать? – с сомнением спрашивает Хансоль. Донхек живо кивает. – Ну, один влиятельный человек, по всей видимости, захотел сделать доброе дело и взять кого-то из детей к себе в семью. Ему понравился Джемин. – Джемин? – тут же переспрашивает Донхек, растерянно хлопая глазами. – Мой… мой Джемин? Хансоль пожимает плечами. – Твой, чей же еще. Он здесь один такой, – Хансоль усмехается, но затем, видимо, увидев, как поник Донхек, осторожно кладет ладонь ему на плечо. – Да ладно тебе, не грусти. Еще ведь ничего не ясно. Может, заберут, а может, и нет. Все равно разойдетесь рано или поздно. Донхек понимает. Он многое понимает, но оттого ему не менее грустно. А если Джемина действительно заберут, что тогда? Кто здесь будет сидеть на полу в коридоре, пропускать завтраки и рисовать журавлей? Донхек переводит взгляд на пустующую джеминову кровать и представляет, что будет, если однажды она так будет выглядеть всегда; каждое утро и каждый вечер перед сном. У Донхека вдруг неприятно колет где-то между ребер, а Хансоль поднимается с места и, пожелав ему спокойной ночи напоследок, скрывается в коридоре. Вскоре приходят другие дети, каждый забирается на свою кровать, а Донхек продолжает сидеть, замерев, и неотрывно смотрит на Джемина – тот привычно вытирает полотенцем мокрые волосы и натягивает пижаму; затем забирается под одеяло и достает из-под подушки свой любимый потертый комикс – он читает его по ночам, включая маленький карманный фонарик, который однажды нашел в кладовке. Донхек хочет что-то ему сказать, но почему-то не может. Джемин мимолетно останавливает на нем взгляд и легко улыбается. Донхек силится улыбнуться в ответ, а потом в комнату заглядывает Хансоль, чтобы выключить свет. Даже в темноте Донхек видит, как живо и увлеченно горят джеминовы глаза. Он будет безумно скучать по этому свету.

.

Те странные и важные люди возвращаются примерно через две недели – кажется, именно столько времени нужно, чтобы оформить все нужные документы и забрать ребенка к себе. В день, когда они приходят, Донхек и Джемин сидят на полу игровой комнаты и строят дом из подушек, тайком украденных из своей и чужих спален. Они много смеются, и Джемин не упоминает о том, что под его кроватью уже сложен небольшой рюкзак – на случай, если его действительно заберут, а Хансоль сказал, что это вполне возможно. Донхек старается не думать о том, что может случиться что-то плохое, и получается у него лишь до того момента, пока к ним не подходит тетушка Чхве; она присаживается на корточки рядом с ними и с тоской улыбается. Донхек замечает Хансоля, стоящего неподалеку – он помогает трехлетней Джису с ее раскраской и украдкой поглядывает на Донхека. – Ну вот и пришло время тебе встретиться со своей новой семьей, – ласково говорит тетушка Чхве, и Донхек тут же отворачивается, отбрасывая в сторону одну из подушек и чувствуя, как на глаза накатываются предательские слезы. Он чувствует себя тем самым журавлем, которому оборвали крылья. Сидящий рядом Джемин, кажется, затаивает дыхание. – Донхек? Донхек замирает и медленно поворачивает голову. Тетушка Чхве протягивает ему руку в приглашающем жесте, а Джемин поглядывает на нее недоверчиво и несколько испуганно. Донхек хочет что-то сказать, но не может, а потому лишь прикладывает дрожащую ладошку к шее и, мысленно досчитав до трех, медленно выдыхает. В конце концов, он разрешает себя увести, но только при условии, что Хансоль пойдет с ними; Донхек крепко цепляется за его руку и без конца оборачивается, каждый раз сталкиваясь с безумно грустным взглядом Джемина, устремленным ему вслед. Его приводят в кабинет тетушки Чхве, но сама она остается за дверью; Хансолю тоже приходится выйти, хоть и Донхек умоляющим взглядом просит его побыть рядом (но его слабой детской хватки на чужом запястье явно недостаточно). Оборачиваясь, Донхек видит все тех же знакомых людей. Женщина в расшитом жемчугом пиджаке подходит к нему и присаживается на корточки, приветливо улыбаясь; Донхек поглядывает на нее исподлобья и почему-то боится даже вздохнуть слишком громко. – Привет, Донхек, – тихо, спокойно, почти шепотом здоровается она, и Донхека ее голос немного успокаивает. – Меня зовут Ли Минсу, а это мой сын, Минхен, – Минсу указывает в сторону уже знакомого Донхеку мужчины, которого Хансоль прежде назвал господином Ли, и тот в свою очередь сдержанно кивает и даже пытается улыбнуться, но ближе не подходит. Донхек неотрывно смотрит ему в глаза. – Похоже, что с этого момента ты – полноправная частичка нашей семьи. Донхек резко переводит на нее взгляд и забывает, как дышать. Он никогда и подумать не мог, что услышит от кого-то подобные слова. – Мы подождем здесь, если тебе нужно забрать свои вещи.