монреаль

iii.

Когда Минхен возвращается домой, злость в конце концов разрывает его на кусочки. Все – к черту, вдребезги. Он чувствует разочарование, просто уйму чертового разочарования из-за того, что ему, человеку такого статуса, пришлось ловить попутку посреди шоссе, чтобы добраться домой. Эта злость не стихает – она становится только сильнее. Он распахивает двери, наспех снимает обувь и останавливается перевести дыхание; вдруг слышит отдаленные голоса, доносящиеся откуда-то со стороны кухни, и спешит скрыться на втором этаже. Только бы поскорее запереться в своей комнате. Минхена встречает уже привычная темнота стен, и к вечеру ему приходится зажечь свет – он делает это нехотя, оставляя яркость потолочных светильников на минимуме. Легкая полутьма. Минхен до дрожи ненавидит солнце, с детства терпеть не мог все эти лучи и блики, а с возрастом эта ненависть только росла – наверняка с каждой вспышкой фотоаппарата, направленного в его сторону на любом из митингов или публичных появлений вместе с отцом. В Минхене как будто воспитали эту ненависть ко всему хорошему, всему, что остальные считают безобидным и нужным. Он приоткрывает дверь, ведущую на балкон, и устало валится на диван. Жизнь – нелепая подборка смазанных кадров, на фоне – какая-то неоправданно грустная песня с сумбурным текстом. Минхен смотрит в потолок, на блеклую лампу, и в задумчивости легко водит указательным пальцем по губам. Время идет, все меняется, он не остается молодым – кажется, словно годы летят как дни. И что у него есть? Из чего состоит его существование? Из денег его родителей. Точнее, денег его отца, который так умело манипулирует чужими жизнями, чтобы устроить свою собственную. Кажется, словно у этого всего нет конца. Минхену двадцать пять лет, а создается ощущение, словно он застрял в детстве. Детство это, впрочем, отвратительное – тоскливое и слишком переоцененное. Но что лучше: потерянное детство или потерянная жизнь? Минхен вздыхает и накрывает лицо подушкой, надеясь уснуть и проспать хотя бы до полуночи, чтобы потом опять бодрствовать до рассвета. Постоянная бессонница дает свое – ее слишком, слишком много; Минхен давно успел возненавидеть это отвратное чувство, когда тебе до головокружения сильно хочется спать, но ты просто… не можешь.

.

– Итак, как насчет рассказать о себе? Предложение Суен застает Донхека врасплох – он зависает над чашкой с остывающим какао, крепко вцепившись в нее двумя руками, и даже ногами над полом мотать перестает. Донхек медленно поднимает взгляд и неуверенно упирается им в спину Суен, старательно готовящей блинчики с клубничным вареньем. Пахнет не просто аппетитно – Донхек бы даже сказал, божественно – он ел домашние блинчики только раз в жизни, когда Хансоль откопал на антресоли в игровой комнате старенькую кулинарную книгу. Правда, те блинчики на вкус были как резина – Донхек просто надеется, что у Суен получится хоть немного лучше. – Ну… – он вспоминает о том, что должен ответить, только когда Суен выжидающе глядит на него через плечо. – Что именно рассказать? – Как хорошо ты умеешь читать и писать, знакомиться с другими детьми, с какими игрушками любишь играть, – перечисляет Суен, размахивая деревянной лопаткой. – Нам ведь нужно отдать тебя в школу. Донхек округляет глаза. – В школу? – неуверенно, почти по слогам переспрашивает он. – Ну да, – бодро кивает Суен, выкладывая блинчики по тарелкам. Потом наливает себе в чашку какую-то темную жидкость – кажется, кофе (Донхек помнит, потому что его обожает Хансоль), – и садится напротив. – Вряд ли кто-то будет учить тебя всему на дому, да и тебе надо больше общаться с другими детьми. Суен принимается нарезать свой блинчик маленькими квадратиками, и Донхек пробует повторить это за ней, но рука, держащая нож, предательски дрожит; Суен, почти сразу заметившая его жалкие попытки, забирает у него приборы и ловко делает все сама. Донхек благодарно кивает и принимается за еду, моментально обжигая губы от своего чрезмерного аппетита. – Осторожнее, – советует Суен, но Донхек видит, что она еле-еле прячет улыбку. Он виновато опускает взгляд и продолжает есть уже медленнее – ну блинчики и правда очень вкусные. – Так что насчет моего вопроса? – Ну, – вздыхает Донхек, заканчивая жевать и делая глоток уже почти остывшего какао. – Меня всему научили воспитатели, так что, я думаю, если нужно, то я пойду в школу. – Конечно нужно! – немного наигранно хмурится Суен. – По-твоему, чем ты будешь заниматься до двадцати лет? Донхек задумывается, машинально накалывая на вилку блинчик и поднося его ко рту. Найти себе занятие на ближайшие десять лет – это сложно, но возможно. Например, он мог бы каждый день выходить в сад, или ездить в город с Суен (она кажется хорошей), или ухаживать за чьими-то маленькими детьми – это только создается впечатление, что он и сам еще маленький для такого, но, на самом деле, в его прошлом доме подростки никак не помогали. Они вообще по натуре своей противные – в их возрасте они уже могут считаться взрослыми, но при этом у них еще остаются какие-то детские привилегии. – О чем задумался? – вновь подает голос Суен, допивая свой кофе. – О том, что хочу поскорее стать подростком, – охотно отвечает Донхек. Суен недоверчиво хмурится, и он спешит пояснить: – Судя по тому, что я видел, им довольно легко живется. Суен усмехается. – Посмотрим, будешь ли ты так думать, когда сам станешь подростком, – цокает языком она, и Донхек замечает какие-то странные искорки, промелькнувшие в ее взгляде; затем Суен кладет приборы на стол рядом с пустой тарелкой и принимается рассуждать, загибая пальцы. – Гормоны, резкие перепады настроения, частая головная боль, внезапные вспышки гнева, постоянная ненависть к самому себе из-за каких-то слов и поступков, вечная сонливость и еще много-много всего. Не очень легко, правда? Донхек задумчиво дует губы. – А тебе самой сколько лет? – Двадцать один, – без раздумий отвечает Суен, поднимаясь с места и собирая со стола грязную посуду. Остановившись возле раковины, она оборачивается. – И на будущее: напрямую спрашивать о возрасте из интереса нетактично. Она говорит это беззлобно, с нотками дружелюбной улыбки, и Донхек думает о том, что она ему нравится. Суен простая, улыбчивая и добрая – судя по тому, что Донхек видел, такие люди сейчас очень редко встречаются (ему до этого дня, например, только раз). Суен быстро моет посуду, вытирает руки бумажным полотенцем и, наконец, снимает с себя забавный розовый фартук, который был на ней все это время. Донхек продолжает с интересом разглядывать стены, потолок и даже пол под своими ногами – слишком уж много этот дом вызывает в нем вопросов. – Если хочешь прогуляться, я могу оставить тебя одного, – как будто прочитав его мысли, предлагает Суен. Донхек смотрит на нее выжидающе и с надеждой. – Ты умный ребенок, к тому же, это теперь твой дом. Главное, будь неподалеку и не приближайся к той комнате, о которой мы говорили. Донхек благодарно улыбается, мысленно радуясь возможности побродить здесь еще немного. – Иди, – Суен, опершись на одну из столешниц, кивает в сторону двери. – Не потеряйся.

.

Впрочем, запреты созданы для того, чтобы их нарушать, – это Донхек хорошо запомнил с раннего-раннего детства. Вдоволь набродившись по первому этажу (в сад он выходить не рискнул), Донхек поднимается наверх и в нерешительности замирает посреди коридора – пойти в безопасное место или туда, куда идти нельзя. Он долго смотрит на ту самую запретную дверь и в итоге лишь вздыхает, разворачиваясь в обратную сторону. Суен слишком классная – Донхеку никак не хочется ее разочаровывать. Он закрывается в своей комнате и решает немного изучить книжные полки, а также содержимое письменного стола. Донхек осторожно вытаскивает из тумбочек разные детские книжки, пустые блокноты и тетради и раскладывает их на полу, принимаясь листать, рассматривать и читать. Он думает, что так получится убить время до ужина, который он ожидает чисто из интереса, потому что – благодаря Суен, конечно, – абсолютно сыт. Донхек слишком увлекается, и, кажется, проходит несколько часов до того момента, как из коридора слышится отдаленный голос Минсу. Суен сказала, что она побудет здесь около недели, пока Донхек не освоится, а потом уедет к себе домой; Донхек в ответ нахмурился – «Кому же тогда принадлежит этот дом?». Донхек не любит спускаться к трапезе последним, потому что тогда все взгляды обращены в его сторону. Он нехотя закрывает книжку, попутно запоминая, на какой странице остановился, и поднимается с пола. Решает переодеться, но в итоге меняет только футболку – надевает любимую ярко-оранжевую, растянутую и домашнюю, которую ему однажды подарил Хансоль на Рождество. Кажется, Минсу упоминала о какой-то одежде, подготовленной специально для Донхека, но лучше он не будет переспрашивать. Он снова выходит в коридор и поначалу останавливается, потому что слышит громкие голоса откуда-то справа – повернув голову, Донхек тут же натыкается взглядом на запретную комнату, из которой сейчас, судя по всему, доносится громкая ругань. Донхек шмыгает носом и, шаркая ногами по ковру, неспешно направляется в сторону комнаты. Он не решается подходить ближе или прижиматься ухом к двери, просто стоит и слушает, затаив дыхание, – благо тишина коридора позволяет. – Ты мог бы хотя бы попытаться не быть таким безразличным! – Донхек прислушивается и без труда узнает голос Минсу – он прежний, только сейчас какой-то уж больно разозленный; Донхек не хотел бы, чтобы к нему однажды обратились таким тоном. – Черт возьми, неужели мы с отцом так мало всего сделали для тебя, что теперь даже не можем попросить быть человечным? – Выйди из моей комнаты и никогда больше не заходи без стука, – отвечает ей голос Минхена, куда более спокойный и уравновешенный, привычно ледяной. – Мне не пятнадцать лет, чтобы ты могла меня поучать. – Вот именно, тебе не пятнадцать, Минхен! – Донхеку кажется, что голоса становятся ближе, так что он на автомате делает шаг назад; еще немного – и он сможет боязливо вжаться в стену лопатками, чтобы слиться с ней, стать невидимым и незаметным. – Перестань наконец вести себя как импульсивный подросток и сделай то, о чем мы с отцом тебя просим. – Да я ведь даже в отцы ему не гожусь! – Донхек зажмуривается, как будто это кричат на него, и испуганно вздрагивает. – Чем вы вообще думали, когда решили взять его к нам? Мимо проплывают несколько секунд тишины, за которые Донхек успевает нервно сглотнуть и в нерешительности сделать глубокий вдох. Как вдруг раздается тихий щелчок, и Донхек улавливает поворот дверной ручки в самую последнюю секунду – дверь перед ним медленно отворяется, и он сталкивается сразу с двумя взглядами. Взгляд Минсу – растерянный и будто бы даже виноватый, Минхена – хмурый и неприветливый. Донхек дрожит и делает еще один шаг назад, спиной чувствуя холодную поверхность стены. – Ладно, раз ты этого хочешь, – вдруг кивает Минхен, как будто обращаясь к Донхеку, и резко делает шаг вперед, хватая его за запястье. Донхек не успевает опомниться, как оказывается на пороге комнаты – Минхен присаживается на корточки перед ним и пристально заглядывает в глаза. – Я думаю, нам с тобой было бы неплохо подружиться. Донхек не наивный ребенок, а потому почти сразу же распознает в его внезапной улыбке фальшь. Впрочем, Донхек бы не сказал, что Минхен ему совсем не нравится – просто он странный, загадочный, неизученный какой-то; дети вроде него по натуре своей чрезвычайно проницательны, вот только по Минхену Донхек не может прочитать ничего. И неизвестно: бояться его или попытаться пойти навстречу? Впрочем, Донхек выбирает бояться – это срабатывает как защитная реакция. Куда проще ему с Суен – кажется, что она стала ему родной с первых же минут общения. – Я знаю, тебе нужно немного времени для того, чтобы привыкнуть и начать называть меня отцом, – Минхен вздыхает и тянется одной рукой к донхековой голове, немного грубовато, но почти миролюбиво проводя ладонью по его волосам. Донхек неотрывно смотрит ему в глаза и пытается выровнять дыхание – он испугался, потому что подумал, что на него будут кричать. – Но я не буду тебя торопить. И прежде чем Донхек успевает хоть что-то ответить, Минхен подается вперед и легонько обнимает его за плечи. Донхек улавливает запах сигарет, исходящий от него, но думает, что к этому можно привыкнуть – в общем-то, абсолютно ко всему можно привыкнуть; Донхек уже даже почти смог. Минхен быстро отстраняется, убирает от него руки и еще недолго смотрит в глаза. Донхек больше не различает фальшь – он не может понять, где правда, а где ложь, и почему Минхен разыгрывает весь этот нелепый спектакль. Они друг другу отец и сын? Минхен выглядит достаточно молодым – вообще-то, Донхек был бы не против звать его хеном, но, похоже, решать здесь совсем не ему. Он здесь желанный ребенок? Кажется, что рада его появлению только Минсу, которая сейчас довольно улыбается и одобрительно кивает, переглядываясь с Минхеном. Донхек рассматривает каждого из них по очереди и только опускает взгляд, шумно вздыхая. Немного грубоватые, по-прежнему чужие минхеновы объятия все еще отдаются по телу неприятной дрожью, и Донхек мысленно ругает себя за чрезмерную чувствительность – действительно, он слишком, слишком восприимчив ко всему.

.

За ужином Донхек садится рядом с Суен и то и дело поглядывает на расставленные на столе блюда. Интересно, в этом доме каждая повседневная трапеза похожа на пир? Донхек давно привык к маленькой тарелке остывшей вязкой каши и чашке дешевого порошкового какао – лучше становилось только в те дни, когда Хансоль внезапно открывал в себе кулинарный талант и готовил что-то свое, делясь со всеми; часто для него не оставалось ни кусочка приготовленной стряпни, но он вел себя так, как будто это не имело никакого значения. Как будто так и было задумано. Донхек еще не успел особо проголодаться после блинчиков Суен, а потому ест он весьма неохотно – только пьет свой апельсиновый сок и старается как можно более осторожно спрятаться от вездесущего поощряющего взгляда Минсу, сидящей во главе стола. Минхен приходит позже всех – переодетый в домашнюю одежду и какой-то взъерошенный, как ото сна, он садится напротив Донхека и, не одарив никого даже секундным взглядом, принимается уплетать свою порцию. Суен откладывает вилку и пристально смотрит на него – точнее, просто впивается взглядом в макушку, и дыхание ее как-то резко сбивается. Донхек внимательно прослеживает за этой ломаной траекторией взгляда и понимает, что сейчас Суен не видит и не слышит ничего вокруг. От этой догадки он только тихо хмыкает и опускает голову к своей тарелке. Минхен также самый первый доедает и самый первый уходит обратно к себе, не удосужившись даже задвинуть обратно свой стул. Донхек и Суен одновременно устремляют взгляд ему вслед и одновременно отворачиваются – Суен тяжело вздыхает и кусает губы, как будто сильно чем-то озадачена, а Донхек всматривается в ее задумчивый профиль и не знает, должен ли что-то сказать. – К нему нужно привыкнуть, – подает голос Минсу, и становится не совсем понятно, к кому именно она обращается. – Сейчас он постоянно бывает наедине с собой и очень много работает. И совсем не думает о женитьбе… – Я уберу со стола! – вдруг обрывает ее Суен, резко подрываясь с места. Донхек молча наблюдает за тем, как она принимается собирать все пустые тарелки и стаканы из-под сока, пододвигая их ближе к себе. – Для этого есть прислуга… – негромко, но строго отвечает Минсу. – Так будет быстрее, – небрежно бросает в ответ Суен и, набрав посуды в обе руки, спешит скрыться за дверью. Донхек хотел бы однажды узнать, что творится у нее в голове сейчас. Быть может, это все – подростковый период, который наступил слишком поздно или просто еще не прошел? Засыпая, он вновь думает о своей новой жизни. Что изменилось теперь? Все. Абсолютно. Стал ли он счастливее? Возможно, но пока что совсем немного. Ведь счастье зачастую зависит не от времени и места, а оттого, какие люди находятся рядом с тобой. Донхек не может сказать, что раньше жил плохо и что был одинок, потому что он не был; у него был Джемин, рисующий журавлей, Хансоль, увлекающийся домашней выпечкой и видеоиграми, и еще много-много хороших людей рядом. Кому он может доверить себя теперь? Минсу? Суен? Минхену? Сложно даже попытаться определить, кто из них всех для Донхека самый чужой. Но он понимает, что нужно время. Для всего нужно время. – Надеюсь, ты спишь хорошо, – шепчет Донхек в потолок, не зная, к кому конкретно он обращается. Наверное, сразу ко всем близким, оставшимся в прошлом. Он понимает, что должен пообещать. – Я буду в порядке.