монреаль

– Я не пойду туда, – вслух решает Донхек и трет нервно замерзшие ладони, тщетно пытаясь согреть. Минхен вскидывает вопросительно бровь, пока маленьким белым платком вытирает с костяшек проступающую гранатовую кровь. Донхек невольно подходит ближе и обеспокоенно смотрит на его руки. – Тебе не больно? Минхен усмехается, складывая платок вчетверо и пряча его в карман. – Нет, – он спокойно качает головой. Донхек отрывает взгляд от его ладоней и заглядывает в глаза. – В школу не пойдешь? Снова прогулять решил? Донхек отрицательно качает головой. – Я не решил, я просто… Минхен больше ничего не говорит – молча тащит его за собой в машину, и Донхек в какой-то степени рад, что между ними хоть сейчас существует некое призрачное понимание; когда можно не говорить вообще ничего и при этом свободно общаться. Это уже больше походит на настоящие семейные отношения, но теперь Донхек вовсе не уверен в том, хочет ли их на самом деле. – Я был просто кошмарным подростком, – говорит Минхен чуть позже, когда они уже едут куда-то по шумной дороге, все сильнее отдаляясь от школы и знакомых Донхеку переулков и дворов. Сеул, настоящий Сеул, совсем другой. Он живой и яркий, пестрящий искусственным светом и бесконечными рекламными афишами; кажется, что люди здесь опережают само время, и в это просто очень трудно поверить. – Прогуливал, плохо учился, курить начал в пятнадцать. Конечно, все это я делал очень умело, а потому и не создавал проблем никому, кроме матери. В любом случае быть сыном богатых родителей круто, ведь ты можешь делать все, что тебе вздумается. Донхек молчит, выворачивает манжет худи и задумчиво смотрит куда-то прямо перед собой. Внутри у него вдруг образуется ком неясной тоски, которая вроде призрачная совсем, но отчего-то так колется неприятно и болезненно. Минхен переводит на него взгляд, когда они останавливаются на светофоре, и поджимает губы. – Прости. Донхек только качает головой, мол, ничего страшного, и решает перевести тему. – Куда мы едем? – А куда ты хочешь? Рядом с Минхеном Донхеку самую малость неловко – наверное, из-за воспоминаний, коротких и отрывистых, но таких почему-то греющих, почти обжигающих. Почему Донхеку так сильно нравится, когда Минхен к нему прикасается? Почему у него будто разом все косточки ломаются от взглядов, которые Минхен может бросать на него порой? Необъяснимо. Необъяснимо это и колко, и копошится оно неприятно где-то в висках, отдаваясь гулом раздражающим и тупым телевизионным шумом. Донхек в подобные моменты даже заторможенным становится слегка – неуклюжий, он хочет завернуться в тонну одеял и спрятаться от всего мира, лишь бы на него больше никто никогда не смотрел. Вот как проявляется эта неловкость. – В парк аттракционов, – говорит он чисто от фонаря, потому что молчание несколько затянулось, и принимается отстраненно глядеть в окно, где мелькают оживленные утренние улицы. – Сейчас там точно никого кроме нас не будет. – Тебе сколько лет? – фыркает Минхен, но сворачивает в нужную сторону – Донхек помнит эти улицы, потому что уже однажды был в парке аттракционов вместе с Суен на свой двенадцатый или тринадцатый день рождения. Он только пожимает плечами. – На колесо обозрения пускают и в семнадцать. Когда они приезжают, Донхек практически зачищает кассу, покупая билеты на все существующие здесь аттракционы (даже на самые детские) и радостно подпрыгивает на месте, ожидая, пока Минхен по-человечески припаркует машину и догонит его. Он останавливается возле Донхека, прячет ключи в карман и осматривает все вокруг – лавки с хот-догами, напитками, сладкой ватой и сами аттракционы – несколько скептично; однако уже спустя мгновение вздыхает, будто согласный со всем, что Донхек может вытворить, и покорно идет следом за ним. На самом деле, Донхек просто пытается забить чем-то свою голову и не думать о каких-то важных вещах. Например, о том, что у Минхена теперь наверняка будут проблемы, ведь он избил ребенка; да, даже несмотря на то, что Ли Джено настоящий мудак, ему семнадцать – а значит, он все еще ребенок. Возможно, Минхен сможет как-то прикрыться своим статусом и отделаться от всех ожидающих его проблем, и Донхек надеется, что так оно и будет. Все же Минхен защитил его. У Донхека до сих пор не укладывается это в голове: то есть, Минхен действительно избил человека за него. Врезал кому-то за него. Разбил чужой нос и (наверняка) сломал парочку ребер за него. Сумасшествие. Настоящее сумасшествие. К искреннему донхековому удивлению, в парке в такую рань кроме них оказывается еще несколько человек: кто-то почитывает книгу и пьет утренний кофе на скамейке, несколько парочек разгуливает, держась за руки и оглядываясь заинтересованно по сторонам; и даже на колесо обозрения кроме них собирается залезть еще несколько человек. Только когда дверца прозрачной кабинки закрывается и спустя несколько секунд она неторопливо начинает подниматься, Донхеку вдруг приходит в голову кое-что важное. Минхен сидит напротив, откинувшись на спинку сидения, и наблюдает за всем, что происходит снаружи; его руки смиренно покоятся на коленях, и Донхек в который раз цепляется взглядом за уже подсохшую кровь на содранных костяшках. Здесь так тихо, так ужасающе тихо, будто в вакууме каком-то. Донхек немного обеспокоенно сглатывает. – Тебе не нужно на работу? Минхен усмехается. – Я могу ходить на нее, когда сам захочу. Донхек недоверчиво хмурится. – Тогда почему ходишь каждый день? Минхен думает недолго, прежде чем ответить. – Потому что хочу, – он спокойно пожимает плечами. – Дом вгоняет меня в неконтролируемую тоску, и я постоянно хочу напиться. – Даже твои девочки не помогают? – Донхек, – Минхен предупреждающе хмурится. Донхек вздыхает и специально отводит взгляд к окну. Он ревнует. Ему трудно признать это даже перед самим собой, но да, он определенно ревнует. И сам не понимает почему. От нехватки внимания он вроде не страдает, да и с Минхеном вместе за последние несколько месяцев они провели больше времени, чем за все шесть (почти семь) лет. Донхек вырос собственником, возможно? В некоторых ситуациях нет лучше способа, чем просто спихнуть все на какую-то дотошную черту своего характера. – Ты что-то хочешь мне сказать? – Нет, – Донхек, наверное, лжет. Тем временем они поднимаются на самый верх колеса, и вид отсюда завораживающий. Да, он завораживающий, только сейчас почему-то не трогает совсем. Донхек смотрит на раскинувшиеся внизу бесчисленные здания, скверы, парки, реку Хан; он смотрит на город, в который так влюблен, а Минхен смотрит на него. Пристально, но растерянно, как ребенок. Донхек возвращает ему взгляд. – А ты? – Нет, – а здесь уже невозможно разобрать, лжет Минхен тоже или он абсолютно серьезен. Впрочем, Донхеку как-то совсем не до этого – он каждый раз заново спотыкается о его сбитые костяшки, пестрящие винным красным (бельмо на глазу), и в его голове без конца повторяется одна и та же мысль. Минхен защитил его. Он действительно отплатил по заслугам тому, кто посмел поднять на Донхека руку. А значит, он сможет сделать это снова. В любой момент. По первой же просьбе и без. Даже если Донхеку будет грозить смертельная опасность, с ним ничего не случится, ведь в последний момент Минхен схватит его, висящего над пропастью, за руку. Донхек никогда не мог бы подумать о том, что осознание подобного может так сильно сносить крышу. Но это то, что происходит с ним прямо сейчас. – О чем ты думаешь? – О твоих руках, – немедля отвечает Донхек. Затем наклоняется вперед и касается слегка нетерпеливо минхеновых ладоней, рассматривает их, едва ощутимо проводит пальцами по содранной коже и виновато поджимает губы. Минхену больно? Минхену больно из-за него? – Не нужно было этого делать. – Почему ты так волнуешься? – недоумевает Минхен, но рук не убирает, неотрывно глядя на Донхека сверху вниз. Тот продолжает поглаживать его руки немного дрожащими пальцами и склоняться низко-низко над пахнущими сигаретами и летом ладонями. – Тебя всего избили, а я всего лишь кожу содрал. Донхек медленно поднимает голову и вздыхает. – Из-за меня ведь. Минхен мягко и неторопливо убирает одну ладонь и подносит к его лицу, касаясь тыльной стороной донхековой щеки; будто вытирает невидимую слезу. У Донхека от этого простого жеста так сильно что-то трепещет внутри – что-то теплое и прежде неизвестное. Но потом все обрывается так же внезапно, как и началось, – колесо делает полный оборот, дверь кабинки открывается, и больше ничего не держит их здесь. Донхек был бы не против посидеть вот так еще немного, но он покорно выходит и, тоскливо потупив взгляд, идет следом, когда Минхен буквально тащит его за собой. Потом они принимаются опустошать кафешки и лавки с едой: Минхен покупает Донхеку все, на что тот тыкнет пальцем, и в итоге он ест мороженое, запивая его карамельным маккиато, и чувствует себя почти самым счастливым человеком на свете. За всю их прогулку Минхен ни разу не смотрит на время, ни разу не достает телефон, чтобы ответить на какой-то важный звонок или сообщение «по работе». Донхеку от этого всего так радостно, и он не может объяснить почему. Все проходит почти идеально до тех пор, пока не начинается дождь. Точнее, самый настоящий ливень, который буквально образует мутную размытую стену, и всем владельцам лавочек с едой приходится бегло сворачиваться и прятаться где-то под тентами и накрытиями. Донхека окатывает сразу же, едва он успевает оказаться на улице; капюшон не особо спасает – волосы все равно промокают безбожно, да и дождевая вода попадает в глаза, отчего он не видит перед собой практически ничего. В какой-то момент, правда, получается разлепить веки и посмотреть на Минхена, который уже решительно тащит его к машине, схватив за запястье. Только у самой дверцы машины Донхек решает окликнуть его. – Погоди, – Минхен оборачивается и растерянно смотрит на него. Он промокший до ниточки, но при этом спокойный абсолютно, только запыхавшийся слегка. Ему, возможно, самую малость холодно, в то время как Донхеку этот ливень кажется абсолютно летним и очень теплым. – Давай пешком пойдем. Минхен смотрит на него недоуменно и растерянно, как будто спрашивает, серьезно ли он, а Донхек только смеется и кивает. Ему отчего-то по-детски радостно сейчас; так, как не было уже давно. Машину позже заберет Юно, или Минхен сам, или… да какая разница, если даже машина останется здесь. Никому она не нужна. Донхека волнует только то, что Минхен может замерзнуть и заболеть, но иммунитет у того, похоже, стальной, ведь простуженным Донхек его ни разу за все годы не видел. В любом случае, это не имеет значения – Минхен вдруг становится податливым и позволяет уже Донхеку вести себя вперед, и в итоге они просто бесцельно бегут куда-то вниз по улице, по тротуару мимо панически раскрывающих зонтики прохожих, кофеен, магазинов и цветочных лавок. Донхек подпрыгивает на каждом шагу, как ребенок, и упорно тащит Минхена за манжет промокшей насквозь рубашки; в его кедах, кажется, два маленьких океана, а в голове – ветер да и только. Он же и не догадывается поначалу, что до дома отсюда бежать несколько часов. Так что в итоге они просто наворачивают круг и возвращаются к машине, когда ливень уже почти сходит на нет. Донхек валится на пассажирское, задыхается, стягивает с себя толстовку, теперь уже напоминающую кусок тряпки, и бросает ее куда-то назад. Минхен садится рядом, откидывает голову на сидение и дышит еще тяжелее и громче, чем Донхек; мокрая рубашка липнет к его телу, и снять ее, такую, будет весьма проблематично. Донхек сверлит взглядом его профиль и молчит, потому что говорить что-то сейчас кажется невозможным. Адреналин, он такой. Вроде бы всего лишь пробежались под дождем, а Донхек чувствует себя так, словно только что спас мир; если не больше. – Сумасшедший, – срывается с приоткрытых минхеновых губ, и Донхек даже спорить не смеет – просто кивает. – Мне тридцать лет, а рядом с тобой я чувствую себя подростком. Донхек все-таки выравнивает дыхание, мнет беспорядочно края своей излюбленной белой футболки и силится устало улыбнуться. – Это ведь хорошо? Минхен не отвечает и переводит взгляд на его губы. Донхек знает: между ними – что-то, о чем ни один из них никогда не решится сказать. «Поцелуй меня». – Наверное, – шумный выдох и сдержанный кивок. «Поцелуй меня наконец». – Хорошо, – Донхек кивает тоже, просто чтобы не молчать. Расстояния между ними – какие-то ничтожные сантиметры. Все в Донхеке скребется, плачет и кричит неистово, срывая голос. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…». Минхен, будто услышав его мысли, тянется вперед и кладет одну ладонь на донхеков затылок. Донхек затаивает дыхание, потому что пахнет Минхен невыносимо, и какая-то часть его собирается ликующе закричать, как девочка-подросток, которую красивый мальчик из класса наконец-то позвал на свидание. Минхен наклоняется близко совсем и заглядывает ему в глаза. – Можно? Донхек немного заторможено кивает. – Еще спрашиваешь. Минхен вжимается в его губы так, будто Донхек – кислород. Иначе это никак не объяснить. Минхен погибает, погибает, погибает… и только с Донхеком он может снова дышать. Донхек теряется от такого напора, хватается пальцами за его предплечья и поддается послушно, хоть и совсем не знает, что нужно делать. Он не целовался ни разу. Никогда. Ни с кем. Только видел, как это делают люди в дорамах. Тогда ему было сложно сказать, понравится ли ему и насколько это будет приятно, если он когда-нибудь будет делать что-то подобное. Сейчас он как будто умирает миллион раз за секунду, и это абсолютно необъяснимое чувство. Минхен просто целует так, будто поцелуй этот у них не первый, а последний; и гладит бережно донхекову беззащитную шею, и царапает немного от усердия, и кусает его губы. Донхек наверняка целуется ужасно – это и неудивительно, ведь он не умеет совсем, а все его жалкие попытки хоть как-то отвечать скатываются в ничто от того, как Минхен закусывает его нижнюю губу, которая еще недавно кровоточила и продолжает неприятно ныть сейчас. Донхек терпит почти мужественно и не хочет его останавливать. Минхен отлипает от него сам через, наверное, минуту, но не отстраняется, шумно выдыхая через приоткрытые губы, которые Донхек теперь сверлит взглядом беспомощным и жалким, потому что ему так сильно хочется еще. Все его детские капризы просто не сравнятся с этим чувством, когда все нутро будто в огне сгорает и маленький чертенок внутри рвет и мечет, кричит до хрипоты: «Мне мало, мало, мало, мне так чертовски мало». Донхеку так чертовски мало. Но Минхен откидывается на сидение, в одно мгновение обрывая эту прекрасную иллюзию, и после Донхеку остается только следить за его сосредоточенным взглядом, покоящимися на руле руками, и постоянно испуганно касаться кончиками пальцев своих немного влажных и наверняка раскрасневшихся губ. «Что мы только что сделали?»