монреаль

Домой возвращаются в полнейшей тишине. Это дурацкое молчание настойчиво гудит и шумит у Донхека в висках, никак не желая никуда исчезать. Он молча разувается, оставляет мокрые насквозь кеды в прихожей и, не говоря ни слова, смотрит вслед Минхену, который стремительно поднимается наверх по лестнице, будто желая убежать. И не оборачивается напоследок. Как маленький обиженный ребенок. Через несколько секунд Донхек слышит, как оглушающе громко хлопает дверь (наверняка минхеновой) комнаты. Он только вздыхает, с досадой качая головой, и направляется на кухню. Наливает себе сок, откусывает кусочек от шоколадного печенья, садится прямо на столешницу и героически не выдает ни единой эмоции; хватает его, правда, ненадолго – в какой-то момент Донхек ломается и начинает глупо улыбаться, тщетно пытаясь спрятать улыбку в своем стакане. Он продолжает постоянно трогать свои губы, как сумасшедший, и просто радуется тому, что его сейчас никто не видит. Наверное, именно в этот момент Минхен начинает его ломать изнутри. Донхек любит его? Он не знает. Что она вообще такое, эта ваша любовь? Увидеть ее невозможно, да и не измерить ничем. Любовь немного похожа на воздух, по крайней мере сейчас – Донхек не видит ее, не слышит и не чувствует, но именно она помогает ему оставаться живым. А жизнь эта – череда взлетов и падений; новый день – новые гематомы и раны, которые никто, кажется, не способен заживить. Никто на целом свете. Через несколько дней, которые кажутся вечностью, ничего не меняется. Минхен пьет виски, листает какие-то бумаги и периодически отвлекается на огонь в камине. Донхек замирает в дверном проеме, придерживая одной рукой рюкзак, и долго-долго изучает его взглядом – пристальным настолько, что Минхен наверняка ощущает его каждой клеточкой своего тела; но не смотрит в ответ. Уже столько времени после их поцелуя он делает вид, что они не знакомы, и каждый чертов день напоминает Донхеку пытку. – Привет, – негромко бросает он, надеясь привлечь к себе внимание. Минхен окидывает его быстрым безэмоциональным взглядом, каким он обычно одаривает прислугу, и продолжает копошиться в бумагах. У Донхека что-то с треском обламывается внутри, и он поджимает губы, стараясь не расплакаться; он ведь уже не ребенок. Ему просто нужно принять правила игры, сделать вид, что прошлое ничего для него не значит. Что было, то было. И их с Минхеном поцелуй тоже – сущий пустяк; даже несмотря на то, что у Донхека от малейшего воспоминания о нем будто пламя стремительно разгорается где-то под ребрами. В тупом болезненном молчании проходит еще неделя. Понемногу начинает холодать, поэтому Донхеку приходится достать с верхних полок шкафа все свои любимые свитера. Рождественских каникул он начинает ждать еще с октября, потому что учиться оказывается неожиданно сложно, когда голова забита совсем другими вещами. У Донхека что ни мысль – то Минхен. Вот сидит он, закрывшись в комнате, пишет свои нудные конспекты, пытается зазубрить нужный материал, а в голове Минхен, Минхен, Минхен; его запах, руки, губы... все мешается в один сплошной поток восторга и восхищения, который накрывает Донхека с головой и не дает спокойно дышать. Он становится более чувствительным ко всему – ему кажется, что он может слышать шаги Минхена с нижнего этажа и даже безошибочно определять, куда он направляется в определенный момент. Вот так сидит Донхек за столом, над горой учебников, затаивает дыхание и прислушивается. Через пару секунд – отдаленные шаги со стороны лестницы и, наконец, в коридоре второго этажа. Минхен проходит мимо донхековой комнаты и направляется в свою, по привычке громко хлопая дверью. Донхека уже трудно остановить – он на автомате начинает фантазировать, что Минхен может делать в одиночестве. Работать? Читать книгу? Курить? Попросту спать? Донхек подпирает подбородок рукой, закусывает губу и прикрывает глаза; он думает о том, как было бы прекрасно сейчас упасть на минхенову кровать, вдохнуть полной грудью запах его мягкого, как облако, одеяла и просто уснуть на ближайшую неделю. Мысли о подобном еще сильнее отвлекают Донхека от учебы, и в итоге он просто безбожно скатывается в темную пропасть своего сознания и продолжает фантазировать, пока не засыпает прямо на столе.

.

С Донхеком Минхен практически не разговаривает – только здоровается, и то вяло и нехотя, будто заставляя самого себя. Донхека это немного (очень сильно) задевает, но он думает, что рано или поздно Минхен сломается – не сможет же он вечность молчать. А пока они просто меняются случайными секундными взглядами, проходят мимо друг друга, будто не замечая, и старательно пытаются казаться незнакомцами. Донхека эта игра увлекает лишь на какие-то пару дней, пока он не начинает волноваться. Будто по ребрам надавали – болит так, что пополам согнуться хочется и беззвучно закричать. Донхек выдерживает мужественно, ходит из комнаты в комнату, как по лабиринту, и сохраняет практически идеальную осанку, к которой приловчился еще с детства. Суен научила его всегда вести себя так, будто он находится под вспышками фотокамер. Наедине с собой Донхеку это дается без труда, но все летит к черту, когда смотрит Минхен. Он буквально насквозь простреливает его этим взглядом, беспорядочно скачущим от затылка до поясницы, и Донхек под ним покрывается трещинами, как хрупкая фарфоровая куколка. «Ты меня ломаешь», – хочет сказать он, пока Минхен работает, читает книги, пьет кофе, выходит на балкон покурить. И при этом всем – в упор не видит Донхека. Он уже не смотрит, как раньше (даже тайком), не желает доброго утра, не просит завязать ему галстук, приготовить ужин или разжечь камин. Донхек с удовольствием берет на себя некоторые обязанности прислуги, и его это вполне устраивает; на самом деле, ему чертовски много вещей нравится делать для Минхена. Особенно когда это связано с его одеждой, и Донхек может просто мять дрожащими руками его рубашки, вдыхать их запах, примерять некоторые на себя. Он делает это изредка и очень быстро, пока Минхен уезжает на работу или по каким-то другим делам. Донхек в такие моменты чувствует себя самым настоящим воришкой, который пробирается в чужой дом и копается в чужих вещах. Однако в определенные моменты он все еще хочет верить, что они с Минхеном – семья. А потому ему позволено делать все это. Донхек находит в себе какие-то нездоровые фетиши – и все из-за Минхена. За неделю Донхек успевает так сильно соскучиться по его рукам и губам, что теперь попросту пытается отхватить себе любой лакомый кусочек, любой ничтожный фрагмент, напоминающий об этом. Снова: когда Минхена нет дома, Донхек забирается в его шкаф так, будто там – Нарния, не иначе. Перебирает его рубашки, брюки, галстуки, даже украдкой поглядывает на нижнее белье, но прикасаться все еще не решается. Донхек пока довольствуется рубашками: они все разные – начиная от плотности ткани и заканчивая расцветкой, – но пахнут одинаково бесподобно. И в итоге все приводит к тому, что Донхек попросту приваливается плечом к закрытой дверце шкафа, подносит приятную ткань рубашки к лицу и дышит, дышит, дышит. Что это такое? Почему его собственная одежда никогда не пахнет так? Донхек прикрывает глаза, закусывает губу и непроизвольно мнет ткань в ладонях так, что костяшкам его почти больно. А ему самому – невыносимо. И хочется кричать. Ему не должно все это нравиться, попросту не должно, но почему же его ведет от запаха минхеновой одежды так сильно, что бросает в жар и голова кругом, будто от самого сильного опьянения? Да, Донхек злится на Минхена, и злится безумно, но если бы прямо сейчас он только взглянул в его сторону, одарив своей фирменной легкой усмешкой, Донхек бы сдался, даже не пытаясь бороться. Он сдался бы просто из желания сдаться. Это уже походит на мазохизм. – Что ты здесь делаешь? Донхек так и замирает – ослабший, обезоруженный, с чужой рубашкой в руках и чудовищным стояком в штанах. Он не ожидал, что Минхен вернется сегодня пораньше, и настолько погряз в своих хаотичных мыслях, что даже не услышал его шагов, которые наверняка доносились из коридора. Донхек чуть поворачивает голову. Минхен стоит у двери – спокойный, бесстрастный, абсолютно серьезный; обычно все его вопросы больше походят на риторические, но на этот раз он выглядит так, будто терпеливо ожидает ответа. Ответа, которого у Донхека нет. – Мне повторить вопрос? – Минхен переводит взгляд с его лица на рубашку в его руках и вопросительно вскидывает брови. Донхек не отвечает. Он отлипает от шкафа, поворачивается к нему лицом и принимается бережно (насколько это возможно сейчас) складывать рубашку на полку, хоть и точно знает, что место ей на вешалке, рядом с остальными. Лопатками он чувствует, что Минхен подходит ближе, и невольно напрягается. – Донхек. Донхек замирает снова, хватаясь руками за полку из темного дерева, как за плот или спасательный круг, и делает глубокий вздох. Он надеется таким образом хоть немного успокоиться, но это не помогает, особенно когда Минхен буквально сверлит выжидающим взглядом его лицо. И от него так невозможно пахнет – Донхек бы целую Вселенную продал за этот запах, и он ни капельки не лукавит. Ему хочется просто подойти ближе, уткнуться носом куда-то в минхенову шею и простоять так хотя бы неделю или ближайшую вечность; и благополучно несколько раз обкончать свои пижамные штаны, но это уже формальности. Когда Минхен неторопливо обходит его, останавливаясь прямо за спиной, Донхек напрягается еще сильнее. – Донхек, – пулей куда-то в затылок. – Чт... – он медленно оборачивается и невольно затаивает дыхание, понимая, что между ним и Минхеном – какие-то ничтожные несколько сантиметров. Донхек снова глубоко вздыхает (глупейшая ошибка) и пробует выдержать еще один зрительный контакт. – Что ты забыл в моей комнате? – в минхеновых глазах буквально молнии сверкают, и от него тянет каким-то чудовищным арктическим холодом, но в то же время Донхеку так жарко, что он будто сгорает в огне. От этой духоты темнота в глазах и звон в ушах. Донхек смотрит, но почти что не видит. Все, за что ему удается зацепиться взглядом, – мягкие даже на вид розоватые минхеновы губы, его периодически дергающийся кадык и шея, обрамленная воротником очередной рубашки. Донхек упал бы прямо сейчас, если бы за его спиной не было опоры. – Будешь молчать? – Нет, – Донхек отрицательно качает головой. К нему как-то постепенно приходит здравый смысл и осознание всего происходящего. Он понимает, что все еще злится и имеет на это полное право. Минхен сам его поцеловал, а Донхек лишь дал согласие, так в чем же его вина? Чем он заслужил все это болезненное молчание? – Это ведь ты здесь делаешь вид, что меня не существует. Минхен лишь тихо усмехается. – С чего ты взял? – После нашего поцелуя, – Донхек вспоминает об этом без всякого стеснения, потому что у него уже попросту сдают нервы. – Ты меня игнорировал больше недели, даже не смотрел в мою сторону. Почему? – Ты себе это придумал. – Ох, правда? – Донхек едва ли не всплескивает руками. Он почти заплакать готов от того, как много в нем накопилось злости, которую некуда излить. – А может, это ты сбегаешь от ответственности? Я спрашивал, что между нами, и думал, что поцелуй ответил на этот вопрос. Очевидно, нет. Донхек смотрит на Минхена неотрывно и почти задыхается. Минхен молчит и только вздыхает, медленно пятясь назад. – Не знаю, что я должен сделать теперь, – он пожимает плечами. «Ты врешь». – А чего ты хочешь? – Донхек надеется отыскать ответ хотя бы в его глазах, которые чистые, как два кристальных озера; но Минхен сейчас просто чудовищно неприступен. Он буквально непробиваемая каменная стена. – Ответь мне. Какого черта ты молчишь, будто тебе нечего сказать? Ты настолько слабак, что не можешь разобраться в собственных чувствах? – Заткнись. «Заставь меня». – Или ты просто чертов эгоист, который думает только о себе, при этом издеваясь над другими? – Заткнись, Донхек. – Почему я должен молчать, а? Сколько мне терпеть это бессловесное избиение? После того, что произошло, неделя – это слишком долго. Но да, я знаю, все из-за того, что ты чертов нерешительный трус, который скорее умрет, чем хоть где-то даст слабину. Но хочешь услышать, что я думаю? Я думаю, что стоит хоть раз изменить своим принципам ради того, чего тебе действительно хочется, и вообще… Донхек вынужден оборваться на середине фразы, потому что Минхен резко подлетает к нему и вскидывает руку, будто ударить хочет; но вместо этого – хватает за шею, впиваясь пальцами в нежную кожу, притягивает к себе и целует. У Донхека разом все мысли вылетают из головы – он цепляется пальцами за рукава минхеновой рубашки, еще сильнее тянется к нему, почти вжимаясь всем телом, и позволяет бесстыдно кусать свои губы. Минхен толкает его обратно к шкафу, не разрывая поцелуя, и Донхек упирается лопатками в твердую деревянную дверцу, негромко стонет и царапает его предплечья прямо через ткань рубашки. У Донхека стаи бабочек прямо в солнечном сплетении и жуткий мороз по всему телу. Минхен отрывается от него буквально на несколько секунд, утыкаясь влажными губами куда-то в подбородок и переводя дыхание, а потом целует снова. Донхек не знает, сколько времени проходит так, но кажется, что Минхен через поцелуи буквально передает всю свою злость; избивает. Но Донхеку так чертовски хорошо с ним целоваться, что он готов делать это еще очень долго и желательно беспрерывно. Минхен легко касается уголка донхековых губ, мягко и медленно кусает нижнюю, немного оттягивая, и потом они целуются еще раз. И еще раз. И еще. Донхека уже откровенно кроет – он глупо улыбается, смотрит на самую верхнюю пуговицу воротника минхеновой рубашки, обхватывает ладонями его шею и утыкается носом в щеку. – Еще, – шепотом просит он. – Еще, пожалуйста. Минхен кладет руки ему на талию и целует снова. Он нежный, но в то же время властный, и это такой необъяснимый контраст, который может уместиться только в нем одном. Донхеку безумно жарко и трудно дышится, клетка из ребер буквально сдавила легкие; он хочет, чтобы Минхен поцеловал его не только в губы. Но пока Донхек ощущает, что Минхен оставляет какой-то барьер между ними – хоть он и не касается руками голой донхековой кожи, его губы могут творить все что угодно, доходя до самых ключиц, и сейчас Донхеку этого более чем достаточно, чтобы сойти с ума. – Откинь голову назад, – неизменным приказным тоном, от которого мороз по коже. Донхек слушается и упирается макушкой в дверцу шкафа, прикрывая глаза. Минхен медленно поглаживает его беззащитную шею костяшками пальцев, раны на которых уже успели зажить, и в один момент прижимается губами к теплой коже чуть ниже линии челюсти, возвращая руки обратно на его талию. Донхек судорожно выдыхает и накрывает его ладони своими. Ему казалось, что будет проще, если не смотреть Минхену в глаза, но это на самом деле не так. Не видеть его, но чувствовать – куда хуже, чем смотреть и не иметь возможности прикоснуться. Донхек понимает это, когда Минхен ведет губами по его шее, оставляя влажные следы, целует за ухом, целует родинку на кадыке, целует хаотично и повсюду, так что Донхек уже попросту сбивается со счета его поцелуев. – Можно мне? – робко спрашивает он, когда Минхен на мгновение останавливается, шумно выдыхая и обжигая горячим воздухом его кожу. Минхен смотрит на него несколько недоверчиво, но кивает утвердительно – «Можно», – и Донхек делает все так, как хотел: утыкается носом в его шею и делает глубокий вдох. Ему все еще страшно хоть как-то к Минхену подступиться – он кажется невообразимой вершиной, которой Донхеку никогда не достигнуть. Но он пытается, пытается отчаянно, расстегивая верхнюю пуговицу минхеновой рубашки и осторожно, поначалу едва ощутимо касаясь губами его кадыка; тут же слышит, как неспокойно Минхен выдыхает, сильнее надавливая пальцами на кожу под его ребрами. Точно останутся синяки – Донхек хочет, чтобы они остались. Он опускается немного ниже, целуя впадинку между ключиц, и чувствует, как Минхен перекладывает одну ладонь ему на поясницу, неторопливо поглаживая. Донхек же снова обхватывает руками его шею, ведет кончиком носа по воротнику его рубашки, а после – снова по голой коже, детально запоминая каждую нотку ее невообразимого запаха. – Нам нужно остановиться, – в какой-то момент выдыхает Минхен, осторожно отстраняясь и заглядывая Донхеку в глаза. Донхек пытается смотреть на него в ответ пристально и неотрывно, но понимает, что не может, ведь он будто бы кошмарно пьяный сейчас, хоть и ни разу в жизни толком не напивался. Минхен медленно убирает руки с донхековой талии, но все еще не отходит, терпеливо дожидаясь его согласия. – Хорошо? Донхек заторможено кивает. – Д-да… да, – он все-таки поднимает голову, теперь уже почти без стеснения глядя Минхену в глаза. В его хаотичные мысли закладывается одна прекрасная и в то же время чудовищная идея. – Только… можно я сегодня лягу спать с тобой?