монреаль

Начать стоит с того, что Донхека сильно и безжалостно избивают его собственные гормоны. Как и всех нормальных людей в их тоскливые семнадцать. Мысли часто уходят не в то русло, одежда порой кажется клеткой, из которой волей-неволей хочется выбраться, а собственное тело – неким подобием дворца, большого и неизученного. Дворец этот лучше бы запирать на все замки и никого в него не впускать, но это внезапно оказывается очень сложным, когда впустить хочется одного определенного человека; и довериться ему, позволив исследовать каждую потайную комнатку. Это чувство, когда ты доверяешь кому-то так же сильно, как себе самому (или даже больше, чем себе самому) Донхек воображает чем-то похожим на эйфорию, всплеск, вспышку яркого света; чувство, которое ему, наверное, еще слишком рано испытывать. Но что делать, если хочется? Донхек просыпается, уткнувшись носом в чужое плечо. Когда тебя с головой кроет всякой пубертатной ересью, подобные моменты не кажутся такими уж и невинными. Особенно если ты в деталях помнишь все, что было до. Кусочки воспоминаний собираются воедино, и вот Донхек снова чувствует привкус чужих губ на своих собственных – нежных и по-детски розоватых, как молодые совсем розы. Он осторожно отлипает от Минхена, надеясь незаметно слезть с кровати и выскользнуть из комнаты, дабы не столкнуться с чужим внимательным взглядом и не сгореть от стыда из-за нарушенного запрета. Не касаться друг друга. Вообще. Никак. Но уснуть Донхек смог лишь тогда, когда его затуманенный усталостью разум подсказал ему податься вперед, подвинуться ближе, коснуться хотя бы минхенового предплечья, провести пальцами по горячей коже, уткнуться в нее лицом и выдохнуть с облегчением. Наконец-то. Наконец-то он смог выдохнуть с облегчением. – Ты куда? – Донхек замирает резко и чувствует почти сразу, как все его тело, защищенное лишь тонкой мягкой тканью пижамы, становится податливым и безвольным от одного только голоса. У него мерзнут босые ступни, хоть и ковер под ними мягкий и теплый. Донхек прикрывает глаза и вздыхает. – Ты разве выспался? Он выспался, конечно, но хочется ответить «Нет». Донхек оборачивается, глядит на Минхена мимолетно через плечо, и почему-то ему хочется улыбнуться. Он стоит здесь, в своей дурацкой детской пижаме и босой, растрепанный и немного сонный, а внутри у него – будто тайфун какой-то, иначе и не назовешь. И тело уже скучает по теплу чужой постели, по бархатистой мягкости одеяла, по горячей мягкой коже под щекой. Донхек вздыхает и забирается обратно на кровать, но не ложится, а просто садится рядом с Минхеном по-турецки, пристально заглядывая ему в глаза. – Ты мне ночью локоть обслюнявил, – говорит беззлобно Минхен. Донхек виновато дует губы, потупив взгляд. – Прости… Тихий смешок – и Минхен со вздохом выбирается из-под одеяла, поднимается с кровати и потягивается, зевая. Донхек слышит секундный тихий хруст и хочет отвесить какую-то шуточку про старость, но героически молчит, поглядывая на Минхена тайком и несмело исподлобья. Тот накидывает на плечи одну из своих домашних рубашек и мельком оглядывает комнату. Донхек замечает, как взгляд его останавливается и задерживается на приоткрытой дверце шкафа, и невольно оборачивается сам. Ему хочется сказать что-то толковое, подходящее ситуации, но он не может подобрать ни слова. Так что они вдвоем просто тактично молчат, и это оказывается самым лучшим решением. Когда Минхен уходит в ванную, Донхек позволяет себе минутную слабость – упасть на кровать и уткнуться носом в его подушку. Он выдыхает лениво, зевает, по-дурацки улыбается чему-то неясному и мысленно радуется, что сегодня не нужно идти в школу. И вообще скоро уже Рождество, и гирлянды, и заморозки, и первые метели за окном. Только вот (Донхек отчего-то уверен) в этой комнате и в этой постели тепло будет всегда, вне зависимости от времени года. Больше они с Минхеном не целуются – по крайней мере, ни в этот день, ни на следующий. И не говорят ни разу о том, что произошло. Донхек думает, что так даже лучше, хоть и назойливые воспоминания избивают его изнутри. Минхен холоден, как и всегда, – холоден и бесстрастен. Только моментами Донхек ловит на себе абсолютно случайно его пристальный (влюбленный?), постепенно теплеющий взгляд. И понимает, что отныне не выживет без этого кошмарного чувства.

.

Вот примерно так и летят дни. Дома ничего не происходит, в школе – тем более, если только не считать всяких скучных итоговых контрольных, которые на этот раз оказываются удивительно легкими, так что Донхек щелкает их все, как орешки. Джемин продолжает прогуливать, как раньше, и Донхек понимает, что ему просто нужно немного времени. Так странно это все. Так непривычно и странно. Донхек помнит его маленького, сидящего на полу в коридоре и рисующего журавлей; помнит, как Джемин впервые в шутку назвал его хеном (хотя какой он ему хен), а потом это вошло в привычку. Джено на учебе так же не появляется, хоть кто-то из его компании – тоже. Никто не поглядывает на Донхека исподлобья, не шепчется за его спиной, не тыкает пальцами; это кажется Донхеку немного странным, но в то же время удивительно успокаивает. Ему бы хотелось, чтобы все так и продолжалось, но жизнь, увы, имеет свойство подводить нас в самые неподходящие моменты. У Джено конкретно так подбит левый глаз, но он, кажется, совершенно этого не стесняется. Бровь халтурно заклеена куском какого-то пластыря, а одежда на Джено – наверняка специально – безразмерная и мешковатая. Он не выглядит уставшим или нездоровым – скорее даже совсем наоборот, и Донхека это самую малость пугает. У него еще немного болят ребра, от малейшего контакта с чем-либо слегка ноет разбитая губа, а суставы моментами ломает и выкручивает. Он определенно все еще не в порядке. – Ты один сегодня? – Джено (будто специально поджидал) встречает Донхека на первом этаже, когда тот, опрометчиво уйдя с последнего урока, витает в облаках и придумывает, как уговорить Юно приехать пораньше и ничего не говорить Минхену. Донхек замирает, когда Джено встает у него на пути, закрывая собой дверь на улицу, и прикидывает, услышит ли его кто-то, если вдруг придется кричать. Наверное, нет. – Тебе мало досталось? – Донхек пробует быть хладнокровным, сильнее сжимая в руке лямку висящего на одном плече рюкзака, и неотрывно смотрит Джено в глаза. – Только тронешь меня – получишь еще. Джено тут же усмехается небрежно и вскидывает руки, словно сдаваясь. – Я и не собирался, – спокойно отвечает он. – Просто… мой друг хотел с тобой поговорить. – Друг? – до Донхека доходит не сразу. «Джемин». Но когда доходит, бежать куда-либо становится уже слишком поздно. – Может, я сейчас и не в состоянии с тобой болтать, – Джено прячет руки в карманы и опирается лопатками на дверь. – Но он сделает это с большим удовольствием. Донхек оборачивается почти молниеносно, когда слышит звуки чужих шагов за своей спиной; оборачивается и видит – Джемин спускается по лестнице неторопливо, спрятав руки в карманы, останавливается на самой последней ступеньке, возле перил, и гордо молчит. Он изменился весь, полностью. Донхек даже не может назвать его детством, и это почему-то пугает. У Донхека в рюкзаке среди мусора, книг, тетрадей, взятых у Ренджуна конспектов и оберток из-под конфет затаился почти невидимо маленький альбом с рисунками, потрепанный от времени. У Джемина, нынешнего Джемина, что-то совсем иное в глазах – что-то взрослое и ужасающе холодное; слишком трудно сейчас сравнить его с тем молчаливым мальчиком из детского дома, рисующим бескрылых журавлей. Они с Донхеком выпорхнули на свободу (интересно, а Джемин счастлив?), но оба, наверное, до сих пор испытывают это эфемерное чувство скованности, не дающее спокойно дышать. Такая странная обуза – Донхек порой самой жизни боится. – Привет, – он выдыхает несмело с какой-то секундной горечью, застывшей в правом краешке губ. Приходится вытерпеть выедающий изнутри взгляд, которым одаривает его Джемин после этого робкого приветствия. – Привет. Их домик из подушек развалился. Развалился давно – еще когда десятилетний Донхек впервые встретился взглядом с Минхеном среди пустого двора, когда заговорил с ним, когда дал слабое согласие на то, чтобы оказаться в новой семье, когда за ним закрылась обшарпанная, сто раз выкрашенная противной кремовой краской дверь старого дома, когда он ушел. Джемин остался один в этом псевдоубежище из цветастых наволочек, но, наверное, до последнего верил, что Донхек придет навестить его, как обещал. И с этой верой он рос. Донхек почему-то вспоминает, что у Джемина (того Джемина, который мультики в игровой комнате в семь утра и в полдень, вязкие каши, какао с молочной пленкой и цветные карандаши) был любимый плюшевый заяц – такой себе заяц с оторванной лапой, посеревший от времени и грязный, почти что асфальт. Донхек смотрит Джемину (тому Джемину, который дерзость, арктический лед, джинсовка с градиентом светло-синего и нэви и стойкий запах сигарет) прямо в глаза с немым вопросом: а где этот заяц сейчас? Наверняка же валяется, брошенный, где-нибудь на помойке, и всем, кто его видит, так ужасающе жалко. Хотя кто там его видит? «Так вот, Джемин-а, никто никого не бросал. Ты слышишь? Никто никого не бросал». Джено перманентно где-то на фоне – постукивает по полу своими изношенными кедами. Донхеку до него нет никакого дела, но его присутствие почему-то напрягает; будто что-то тяжелое давит в спину, хочет, чтобы Донхек согнулся и разломался на части. Это Джено сверлит его взглядом так пронзительно? – Ты вырос, – кажется, что Джемин хочет сказать совсем не это. Донхек глотает шершавое, как наждачка, «Ты тоже» и вместо этого спрашивает: – У тебя есть семья? – почти с надеждой. Джемин вскидывает брови, будто не ждал подобного вопроса, но после утвердительно кивает. – Угу, – он прячет руки в карманы джинсовки. Такие, как он, не живут без семьи; они не могут стерпеть одиночество, отсутствие внимания. Вот почему Джемин всегда был грустным и замкнутым ребенком с карандашной пылью на подушечках пальцев. Вот почему он, хоть и тайком и несмело, но хватался до последнего за Донхека – за рукав его детской пижамной кофты, тонкое запястье, костлявые пальцы. Вот почему он дышать толком не мог, обнимая его напоследок. Вот почему. – Нам обоим в этом смысле повезло… наверное. Донхек усмехается непроизвольно – «Если только совсем по-разному повезло» – и снова думает про Минхена; вспоминает его вечный хмурый сосредоточенный взгляд (и то, как он смягчается, стоит его обладателю взглянуть на Донхека) и все его теплые отцовские жесты, которых было, по сути, ничтожно мало, но каждый из них – незабываемый. У Донхека перед глазами порой всплывает картина сбитых в кровь минхеновых костяшек, от вида которых так странно саднило где-то под сердцем. Будто чувствуешь на себе чужую, невесть чью боль; или же эта боль одна на двоих. Между Донхеком и Джемином воздух раскаленный, тяжелый; и не в хорошем смысле совсем. Донхек просто смотрит ему прямо в глаза и не узнает ничего, ничегошеньки прежнего (Джемин, наверное, тоже). И Донхеку как-то неуютно становится в этом молчании, не хватает ему призрачной нежности, легкости, что обнимает за плечи, робея. Наверное, недаром Минхен – единственный, с кем Донхек может так просто молчать. Правда, ему нужно только видеть, читать по чужому лицу, что нет между ними никакой недосказанности, никаких обид и ножей. Вот тогда становится спокойно. А с Джемином это так не работает. – Вы с Джено, что ли, единое целое? – без капли стеснения спрашивает Донхек, мимолетно оглянувшись. – Почему он тут ошивается? – А тебе-то что? – вместо него отзывается Джено, бросая на Донхека очередной ледяной взгляд. – Хен, – Джемин его будто на полуслове обрывает, хоть Джено и молчит. Он смотрит на Донхека и кивает куда-то в сторону. – Куришь? Донхек отрицательно качает головой. – Тогда я покурю, а ты рядом постоишь, – сам для себя решает Джемин. – Пошли.