монреаль

the weeknd – the hills

Минхен еще какое-то время работает, а вечером решает принять ванну. В любой другой день Донхек предложил бы ему помощь, но сегодня он тихо сидит в своей комнате, на полу перед зеркалом во весь рост, и долго-долго смотрит самому себе в глаза. Он пытается быть честным и открыто заявляет о том, что ему многое не нравится в себе; но самый большой изъян – с рождения слишком смуглая кожа, которая пробуждает в Донхеке тягу к самобичеванию всякий раз, как он видит бледных, словно снег, мальчиков в школе и на шоу по телевизору. Значит ли это теперь, что он менее красивый, менее желанный? Но вдруг – секунда, вспышка, хлопок, – и Донхек вспоминает слова Минхена, важные слова Минхена, которые он говорил Донхеку во все времена: когда ему было пятнадцать, и шестнадцать, и семнадцать, и даже раньше, в детстве; и сейчас, когда ему уже целых восемнадцать, он надеется услышать их снова. Еще хотя бы один-единственный раз. «Ты красивый». «Ты красивый» родным прокуренным голосом в голове – и Донхека какая-то невидимая сила толкает в спину, тянет вверх за плечи, заставляет подняться на ноги и замереть еще на мгновение. Затаить дыхание. Рассмотреть себя. Ближе. Еще ближе. Вот так. Он расстегивает несколько верхних пуговиц на любимой атласной рубашке и скользит взглядом по выпирающим ключицам; кожа – почти оттенок мокрого песка. У Донхека безумно колотится сердце и что-то колкое и странное (и приятное, и нет) настойчиво бьется в груди; и тягучий жар, горячая вязкая карамель растекается где-то внизу впалого живота и на внутренней стороне бедер. Донхек сводит стыдливо колени и кусает губы. В золотистую полутьму ванной комнаты он ныряет уже возбужденный. С тихим скрипом закрывается дверь; Донхек прижимается к ней лопатками, прячет руки за поясницей и, затаив дыхание, осматривается. Первое, что ему бросается в глаза, – свечи; их тусклый ломаный свет хаотично падает на стены и потолок, стекает по ним, робко дрожит, как, впрочем, и сам Донхек в эту секунду. Обычно свечи в ванной зажигает он, но сегодня, очевидно, Минхен решил сделать это самостоятельно. А сам он, кажется, или тихо посапывает, или просто думает о чем-то своем, откинувшись на бортик ванны и прикрыв глаза. Капельки воды с его мокрых темных волос падают на светлый кафель и подрагивают на выпирающем кадыке всякий раз, как он сглатывает, – Донхек замечает каждую мелочь. Он неторопливо шагает вперед и останавливается, оставив между собой и ванной какие-то два-три маленьких шага; пол под его босыми ногами холодный до жути, но Донхек не придает этому особого значения. Он неотрывно смотрит на воду, что грозится вот-вот вылиться из ванны, на корочку блестящей пены поверх нее и думает, что непреодолимо сильно хочет ощутить ее невесомость и воздушность на своей коже прямо сейчас. Минхен открывает глаза, поднимает голову и выдыхает шумно, почти устало; в следующую секунду замечает Донхека и даже не вздрагивает – переводит на него внимательный пристальный взгляд и молчит. Кажется, будто он и рад бы что-то сказать, но ему нечего или он попросту не решается. Донхек, конечно, замечает в нем тень слабого недовольства, но ее напрочь затмевает практически непроглядный туман жажды к чему-то, словно Минхен вот-вот может начать задыхаться. Но нет. Правда в том, что между ними нет никаких катастроф, стихийных бедствий или космических аномалий; это все – только в донхековой голове, до отвала забитой мыслями о сексе в целом и сексе с одним конкретным человеком. Этот конкретный поднимает прежде лежащую в воде руку и откидывает мокрые волосы со лба. Он кажется настолько безразличным ко всему происходящему, что Донхек воспринимает это как сигнал к действию и находит себе новую кратковременную цель – полностью завладеть минхеновым вниманием. Он неторопливо расстегивает остальные пуговицы на рубашке, одновременно с этим делая последние шаги, отделяющие его от ванны, и осторожно присаживается на бортик, спиной к Минхену. Донхек сбрасывает с плеч теперь уже ненужный кусок атласной ткани и оставляет рубашку на полу. Он с немым беспокойством в каждой клеточке тела следит за маленьким огоньком стоящей напротив свечи, когда вдруг чувствует теплую мокрую ладонь на своей пояснице, почти у самого копчика, и крупно вздрагивает – будто разряд тока по телу прошелся. Минхен не говорит ни слова, не обращается к нему ласковым «детка» и не зовет, но Донхек чувствует, что должен остаться с ним. Что должен поцеловать его прямо сейчас. Минхен охотно помогает ему и осторожно придерживает за талию двумя руками, когда Донхек перекидывает обе ноги через бортик и медленно опускается на чужие бедра – благо, размер ванны позволяет, но острые коленки все равно упираются в стенки и ноют слегка (может, даже синяки останутся). Пар, поднимающийся от горячей воды, безумно кружит голову. Донхек чувствует, что задыхается, и у него двоится в глазах. Минхен бережно, почти с заботой гладит его по бокам, моментами опускаясь на бедра, и сохраняет свой потрясающе долгий и многозначительный зрительный контакт. Потом он почти полностью выпрямляет полусогнутые ноги и позволяет Донхеку прилечь на себя сверху – так, чтобы их глаза и губы были на одном уровне. Донхек вздрагивает, когда горячая вода волнами покрывает плечи и шею, почти доходя до волос; очевидно, пользуясь его секундной растерянностью, Минхен целует его – не настойчиво и не жадно, просто глубоко и медленно, с каким-то кошмарным, всеохватывающим желанием. Донхек так боится его. Так боится правды о них двоих. – Детка, – Минхен шепотом роняет куда-то ему на ухо, упираясь кончиком носа в висок, когда Донхек осторожно разрывает поцелуй и ладонью скользит ниже по его животу. – Ты можешь не делать этого, если не хочешь. И Донхека сбивает с мыслей то, что Минхен даже в подобной ситуации думает только о нем, о его желаниях и чувствах. Кажется, что Минхен готов ради него все перетерпеть, и эта жертвенность на пару с сумасшедшей верностью не дают Донхеку покоя. Интересно, а на что он способен ради человека, которого любит до помрачнения рассудка? – Я хочу, – таким же шепотом отзывается он, аккуратно обхватывая ладонью чужой член. Донхек не знает, как ему себя вести сейчас – им руководят чувства, слепые желания, и одно из главных – доставить Минхену удовольствие, отблагодарить его за все то ценное и важное, что он сделал для Донхека и что сделать еще не успел. – Позволь мне. Он движет рукой неопытно и загнанно немного – почти как в тот день, когда впервые себе дрочил, закрывшись в комнате и надеясь, что туда не заглянет прислуга для вечерней уборки. Сейчас же Донхек чувствует себя куда более ответственным, хоть у него и капризное, почти детское желание ползет по бедрам и он не может адекватно соображать – только делать то, что ему подсказывает его тело. – Детка, – Минхен повторяется, касаясь пальцами донхекового подбородка и устанавливая новый зрительный контакт. Донхек смотрит в его глаза с немым вопросом и едва ли не роняет судорожный вздох, вновь чувствуя, как минхеновы пальцы пробегаются вдоль позвоночника. – Может, мы тогда пойдем в спальню? Донхек переводит взгляд на его приоткрытые влажные губы и слабо улыбается. – Не думаю, что я сейчас в состоянии идти, – честно признается он. Ему самую малость неловко. – Не мог бы ты… Минхен обрывает его на середине фразы, осторожно окольцовывая руками поясницу и приподнимаясь. У Донхека по спине стекает вода вместе с пеной, капли воды с волос падают на лицо; от горячего пара, что поднимается в воздух, немного кружится голова. Донхек осторожно присаживается на бортик ванны и шумно дышит сквозь приоткрытый рот, дожидаясь, пока Минхен бережно накинет ему на плечи большое мягкое полотенце. – Иди сюда, – он легко поднимает Донхека на руки и прижимает к себе так бережно, что Донхек забывает дышать. У него сердце колотится безудержно и как будто во всем теле сразу. Капли воды приземляются на мягкий светлый ковер в минхеновой комнате; здесь блеклый свет и очень тихо – только тюль немного колышется от вечернего ветра из приоткрытого балкона. Что ни порыв – то мороз по донхековой коже. Минхен усаживает Донхека на кровать и кладет руки на его голые влажные плечи; Донхек дрожит, но целует его; Донхек боится, но целует его. Чужие теплые руки на предплечьях, талии, бедрах – ток по коже и штормовой ветер под ней; Донхек напрочь забывает о своей мнимой дерзости, потому что любые другие чувства вымещает слепая, почти абсурдная жажда. Блестящая слюна на приоткрытых донхековых губах – наверное, уже совсем не его. Минхен целует так долго и так глубоко, заводит руки Донхека ему за спину и заставляет почти упасть на разбросанные мягкие подушки. Донхеку уже хорошо до беспамятства и безумства, а ничего еще толком не успело начаться. – Говори со мной, – шепотом просит он у Минхена, когда тот с осторожностью укладывает его на кровать, разводит в стороны его ноги и сам нависает сверху, расцеловывая шею будто в замедленном движении и на несколько секунд задерживаясь губами на каждом участке кожи. – Пожалуйста. – Мне спросить, как прошел твой день? – беззлобно уточняет Минхен, свободной рукой проводя по донхековому бедру. Донхек рад бы ему врезать прямо сейчас, но застывшая на губах колкая фразочка растворяется бесследно, стоит только минхеновым пальцам сжать его кожу до резкого выстрела боли, до завтрашних темно-винных синяков. – Не переживай так, детка, я постараюсь быть нежным. – Ты уже не стараешься, – вслух замечает Донхек, но его реакция на каждое минхеново движение и слово оказывается заторможенной, рассеянной. Минхен кусается и оставляет синяки – и, наверное, он так привык; Донхеку больно, но за болью этой неизменно следует странный прилив тепла, который становится его наркотиком – хочется ощущать это снова и снова, снова и снова. – Я никогда не делаю больно в первый раз, – отвечает Минхен, добираясь наконец до чужих губ и замирая на мгновение, прежде чем поцеловать. Донхек кладет одну руку ему на затылок и сам тянется вперед. – А ты спал хоть с кем-то больше одного раза? – на выдохе спрашивает он. Вопрос этот ни капли не риторический, но Минхен предпочитает проигнорировать его – он выпрямляется и, не разрывая зрительного контакта, за талию притягивает все так же лежащего на мятых простынях Донхека ближе к себе. Донхек не знает, куда ему деться прямо сейчас, а потому он боязливо пытается свести вместе колени и смотреть только на бесстрастное и сосредоточенное минхеново лицо – оказывается, сохранять зрительный контакт во время секса гораздо комфортнее, чем пытаться взглянуть куда-то еще. Донхек много читал о том, что ему следует делать, а еще он пытался растягивать себя сам – больно было так, что он едва ли не прокусил кожу на запястье, но в то же время заводило до немого крика, ломоты и колкого мороза по позвоночнику. Донхек откидывался на бортик ванны и долго-долго загнанно дышал, смотрел на свои перепачканные смазкой и спермой пальцы и просто, черт возьми, проклинал эти неполные, жаркие и душащие восемнадцать лет. Сейчас Минхен делает все необходимое вместо него, и это еще страшнее, чем если бы Донхек доверил это самому себе. Он пытается расслабиться, выровнять дыхание, даже закусывает уголок лежащей рядом подушки, чтобы не кричать, но чувствовать в себе чужие длинные, горячие, скользкие пальцы оказывается слишком невыносимо – невыносимо больно и невыносимо хорошо. Минхен не зря упоминал, что запрятанные в ящике с бельем презервативы Донхеку однажды пригодятся, вот только вряд ли они оба могли подумать, что сорвут с упаковки защитную пленку именно в нынешней ситуации. Наверное, все происходящее могло бы показаться даже несколько комичным, если бы Донхек не стонал, как сумасшедший, почти срываясь на крик и не пытаясь смахивать спонтанные горячие слезы со щек. Минхен медленно и почти бережно трахает его пальцами, свободной рукой гладит едва дрожащие коленки и бедра и все это время неотрывно смотрит прямо в глаза. Донхек плачет и давится вздохами; ему не то больно, не то хорошо, не то все одновременно и очень сильно, слишком яркой обжигающей вспышкой. Томно, громко и почти навзрыд. – П-пожалуйста, – дрожащим шепотом просит он (сам не зная чего) и искусывает губы. Минхен разрывает зрительный контакт и оставшуюся на ладони смазку размазывает по своему члену. У Донхека бедра еще почти детские, как ему самому кажется, да и фигура, наверное, совсем ребяческая, бесформенная; но Минхен моментами бросает на его тело такие взгляды – пристальные, почти жадные, – что Донхек невольно чувствует себя самым красивым на свете. Донхек хочет почувствовать себя одной из всех тех бесчисленных девочек на ночь, хочет узнать, каково это – быть к Минхену так запредельно близко, кричать под ним, таять от его прикосновений (болезненных и нежных одновременно), понять, наконец, почему им всем настолько хорошо, что в донхековой комнате дрожат и ломаются стены. О да, когда он в свои четырнадцать перебрался в пустующую спальню, что сейчас по соседству мирно спит, одинокая, то поначалу даже не знал, как много у него будет бессонных ночей; как много безответных вопросов. Минхен осторожно стирает слезы с донхековых щек, когда входит в него медленно, сначала всего на пару сантиметров, и, похоже, следит за каждым чужим неспокойным выдохом и вдохом. Донхек откидывает голову назад, зарывается пальцами в свои мокрые волосы и сильно тянет за них, пытаясь по старому доброму методу вытеснить одну боль другой. Но ничего не работает, потому что Минхен останавливается всего на несколько секунд, а затем продолжает, и Донхек от количества переполняющих его чувств просто протяжно кричит, пока у него не срывается к чертям голос. Он хочет громко ругнуться, но боится выдать хоть слово. Боль никак не отпускает, но наслаждение накатывает приливами, раскатами грома по телу. Все измятые мягкие простыни – насквозь Минхен, и Донхека ведет только сильнее; будто совсем не он спал в этой самой кровати столько ночей подряд. Минхен, словно сам того не замечая, царапает липкие от смазки донхековы бедра, прикрывает глаза и негромко низко стонет – сразу создается невероятный контраст с почти детскими вскриками Донхека. Донхек стискивает ногами чужую талию и непроизвольно сжимается; он уже не стонет, а скорее тихо скулит, только вскрикивая с каждым резким минхеновым движением. Донхек кусает губы и щеки; во рту – легкий привкус крови. Суставы будто выкручивает, и совсем нечем дышать; Донхек моментами в огне сгорает, но на периферии сознания помнит – Минхен обещал быть нежным. Конечно, боли не миновать, но можно свести ее к минимуму. И глядя на то, как Минхен старается, замедляясь или вовсе останавливаясь, когда нужно отдышаться, Донхек чувствует, что у него внутри что-то доламывается. Наверное, хрупкая стена, которую он выстроил между Минхеном и своим комочком слепого доверия для одного-единственного человека на свете. Минхен осторожно приподнимает его за талию и окольцовывает двумя руками, медленно насаживая на член. Донхек хватается за минхеновы плечи, утыкается лицом ему в шею и крепко зажмуривается, сдерживая очередной стон; мокрые волосы без конца липнут ко лбу. – Мне больно, – шепчет Донхек, тихо всхлипывая, и мысленно добавляет: «Но так хорошо». – Я знаю, детка, – отвечает Минхен, скользя ладонями чуть ниже и мимолетно целуя Донхека за ухом. Донхек вздрагивает и расслабляется, мнет рукой простынь и издает тихий стон, когда Минхен влажными губами опускается ниже, к плечу; и все это время продолжает крепко держать его за талию. – Ты такой красивый. Донхек начинает плакать снова и почти роняет дрожащее «Не надо», невольно и хаотично царапая минхенову спину. Минхен осторожно обхватывает ладонью его член и несколько раз проводит по всей длине липкой от смазки рукой. Донхека накрывает с головой, и он кончает, когда горячие слезы скатываются по его щекам и губам, а тело немеет и совсем перестает слушаться. Это как смерть и рождение одновременно. Слышать хоть и негромкие, но минхеновы стоны прямо над ухом почти каждую секунду для Донхека – точно пытка. Невыносимо, невыносимо и слишком хорошо, потому что он даже представить не мог, что когда-то с ним будут делать все это, причем именно человек, которому Донхек готов отдаться в любую минуту, которому готов всецело принадлежать. Минхен почти до боли впивается пальцами в донхековы ребра, когда кончает, и прижимается губами к его виску. Донхек закусывает губу, зажмуривается и пытается отдышаться, чувствуя хаотичные размашистые прикосновения на своей пояснице. Минхен медленно выходит из него, но не отпускает, и долго они просто безмолвно смотрят друг другу в глаза, прежде чем в очередной раз поцеловаться. – Как ты? – негромко спрашивает Минхен, выдыхая сквозь приоткрытые губы. Донхек не может сказать ни слова, а потому только рассеянно кивает. – Тебе нужно поспать. С этими словами Минхен отпускает его, и Донхек снова устало падает на подушку, откидывая прядки волос с лица. От внезапно накатившей усталости потолок расплывается перед глазами. Минхен ненадолго выходит из комнаты, а затем возвращается и ложится рядом, натягивает им на бедра измятое, почти упавшее с кровати одеяло, и нащупывает на тумбочке сигареты вместе с зажигалкой. Обычно он не курит в постели, но сегодня, очевидно, решил изменить своим привычкам. Донхек смотрит на Минхена и на дым от его сигареты, потом – снова на Минхена, и снова на дым. Он хочет что-то сказать, но не знает что. Наверное, спросить у Минхена о его чувствах. Но прежде чем Донхек успевает открыть рот, Минхен говорит первым. – Поспи, – он произносит это спокойно, но все равно как будто приказывает. – Все разговоры оставим до утра. Это кажется правильным решением. Донхек натягивает одеяло до самой шеи, стараясь спрятать каждый обнаженный участок своей кожи, и хочет попросить Минхена об еще одном поцелуе, но сейчас почему-то стесняется. Минхен курит и пристально смотрит в стену; невозможно понять, невозможно даже предположить, о чем он думает в эту секунду. А Донхек теперь стойко пахнет его кожей и всеми его рубашками. И засыпает, привычно уткнувшись носом в его плечо.