монреаль

Когда Донхек просыпается, Минхена рядом нет; это даже кажется чем-то картинным, киношным. Донхек приподнимается на кровати и пробует потянуться, но тут же вскрикивает от резкого выстрела боли, причем как будто во всем теле сразу. Спину тянет, мышцы ноют кошмарно, сидеть – практически невозможно. В последствиях секса нет ничего красивого и эстетичного – кроме, разве что, нескольких винно-фиолетовых синяков на донхековой шее и где-то на бедрах. Он замечает их уже позже, стоя в ванной перед зеркалом. И снова – «Ты красивый»; красивый, красивый, красивый… Донхек вдыхает и выдыхает несмело, проводит ладонью по шее, неотрывно смотрит самому себе в глаза. – Я красивый? – шепот растворяется в монохромной тишине. После долгого и вдумчивого душа Донхек спускается на кухню и… так и замирает в дверном проеме несмело, глядя на Минхена, который сидит за обеденным столом в белой футболке и пижамных штанах и читает что-то на своем планшете. Он взъерошенный и домашний – Донхек запоминает его именно таким, и от него такого под кожей разливается приятное летнее тепло. Как раз то, которое нечасто, но преследовало Донхека в детстве: сад, цветы, ровно скошенная трава, роса, запах утреннего дождя и (все еще) июнь, обнимающий за плечи. Идет его вторая неделя. Донхек чувствует себя цветком, распустившимся слишком преждевременно. – Доброе утро, – выдыхает он, когда Минхен смотрит на него неотрывно вот уже около минуты. – Доброе, – почти безразлично; почти как в то время, когда Донхек еще был ребенком. Донхек прячет стеснительно взгляд, опускает голову и плетется неловко к одной из столешниц, чтобы заварить себе чай, который сейчас – сущая (опять-таки, киношная) формальность, нужная, только чтобы не показаться здесь глупым и неуместным. Впервые за много лет Донхек снова чувствует себя в этом доме чужим и даже не может сказать почему. Но он стойко выдерживает пристальный минхенов взгляд в спину, чужое абсолютное (просто как чертов вакуум) молчание, рвущее на клочья все это мнимое летнее тепло. Донхек топит чайный пакетик на дне прозрачной стеклянной чашки и чувствует, что задыхается. Облегчение и приходит, и нет. – Как ты? – спрашивает Минхен почти безразлично. Действительно, он ни капельки не умеет заботиться; вся его забота – это удары да шрамы (пускай совсем не Донхеку предназначенные). – Что-то болит? Донхек оборачивается несмело, берет свою кружку, подходит ближе и осторожно садится напротив Минхена. Он отрицательно качает головой – лжет, потому что не хочет создавать проблемы; сам захотел, так пусть теперь мирится с последствиями. Впрочем, Минхен, похоже, не верит ни капельки и смотрит на Донхека с немым и очень явным сомнением. Донхек разглядывает несколько красных пятнышек и царапин на чужой шее, и ему становится вдруг дурно; совсем не по себе, будто душу от плоти живьем отрывают. Донхек хочет целоваться, а еще – чтобы его кто-то сильно ударил; до искр, до остроты, до трезвости, в конце концов. – Тогда не забудь приодеться к вечеру, – советует Минхен, снова переводя взгляд на планшет на своих коленях. Донхек вопросительно вскидывает брови. Минхен продолжает так, будто совсем не хочет продолжать: – Минсу приготовила тебе какой-то запоздалый сюрприз ко дню рождения. Прежде чем Донхек успевает открыть рот, он смотрит на него предупреждающе. – Я здесь ни при чем, – спешит объяснить он, пожимая плечами. – Я бы на твоем месте не поехал, но… мои плохие отношения с Минсу никак не должны влиять на твое отношение к ней, понимаешь? Донхек молча кивает – «Понимаю» – и сквозь почти кристально чистую жидкость поглядывает в задумчивости на дно своей кружки. Он не знает, что думает о Минсу. Она неплохая и добрая, но временами, возможно, даже слишком резкая. Донхек до сих пор отчетливо помнит тот день, когда его забирали из детского дома (маленькая болезненная иголочка в подкорке воспоминаний), и то, как Минсу оставила Минхена посреди шоссе невесть где. Разве так поступают со своими родными детьми? Разве их бросают просто так, ни от чего? Впрочем, кому как не Донхеку знать, что да, бросают. – О чем ты думаешь? – интересуется Минхен, блокируя дисплей планшета и откладывая его на стол. Мысли сразу устремляются в другое русло, и Донхек даже не успевает безмолвно покачать головой, мол, неважно, как вновь зависает на чужой исцарапанной и попросту заклейменной шее, обрамленной белоснежным воротником затасканной домашней футболки. Минхен сейчас – такой родной, что даже страшно; кажется, будто после прошедшей ночи все в один момент встало на свои места – и переживания донхековы исчезли, и сомнения, и непостоянство чувств, и ревность, и боль. Все-все-все исчезло. Бесследно. Донхек улыбается. «О том, что ты мне нравишься», – хочет сказать он, но не говорит, потому что боится минхеновой реакции на искренность, простую и нужную. Минхен ни капельки не разделяет его улыбки, а только смотрит (по-прежнему) холодно и бесстрастно, даже как будто требовательно, как будто они – начальник и подчиненный, владыка и прислуга, а вовсе не люди, которые засыпают и просыпаются в одной постели. – Ты же мне не расскажешь, да? – безнадежно вздыхает Донхек, пряча улыбку. Минхен вопросительно вскидывает брови. – О том, что тебя так гложет постоянно. И случается то, чего Донхек больше всего опасался, – Минхен снова включает режим под названием «задавать тупые вопросы, пока от меня не отстанут». – Что ты имеешь в виду? Донхек вздыхает, ставит чашку с чаем на стол и принимается перечислять, загибая пальцы. – Ты заботишься обо мне, но говоришь, что это ничего не значит. Ты пытаешься оградить меня от своей семьи и дел, называя это якобы защитой, а потом называешь чужим. Ты целуешь меня, но продолжаешь смотреть так, будто мы злейшие враги. Ты клянешься, что уничтожишь каждого, кто причинит мне боль, но сам себя в этот список, очевидно, не включаешь. Он поджимает губы и смотрит на Минхена почти враждебно. – Мне продолжать? Минхен смотрит Донхеку прямо в глаза долго-долго, и понять, о чем конкретно он думает, кажется нерешаемой задачей. – Не стоит, – вздыхает он и поднимается с места, отходя от стола; он выливает свой недопитый кофе в раковину, вымывает кружку, ставит ее в кухонную тумбочку и замирает над столешницей, будто о чем-то задумавшись. Затем он оборачивается, и Донхек ловит на себе его хмурый недовольный взгляд. – Знаешь, нам, наверное, не нужно было этого делать. – Чего именно? – Донхек притворяется, что не понимает. – Спать вместе, – Минхен ни на секунду не отводит взгляда и продолжает: – Как ты можешь испытывать какие-то сильные чувства и любовь к тому, кого даже не понимаешь? – Но я люблю тебя, – Донхек резко подрывается с места и против собственной воли повышает голос. Он опускает голову, кусает нервно губы и чуть щурится от внезапно усилившейся ломоты в теле; все его естество отзывается немедленной и очень болезненной реакцией на минхеновы прикосновения, а сам Минхен продолжает бесстыдно Донхека отрицать. И снова: разве так себя ведут, когда пытаются заботиться? – А то, что я не могу тебя понять, зависит совсем не от меня. Через несколько секунд он добавляет: – К сожалению. Минхен молчит долго и стойко, сжимает руками край столешницы до белых костяшек и дышит глубоко и шумно. Донхек даже хочет сделать шаг вперед и взглянуть на него вызывающе – «Ну же, давай, ударь меня опять своими словами», – но остается на месте и чувствует, что вот-вот разрыдается. От тоски, от боли, от нехватки воздуха, от безвыходности положения и простой невозможности отступить или хоть как-то исправить ситуацию. Потому что Донхек любит. А Минхен – все так же – молчит. – Тебе кто-нибудь говорил, что ты бессердечный? – спрашивает у него Донхек. Минхен усмехается. – Каждый, кто меня знает. Он вдруг подходит ближе и (очень внезапно) заключает Донхека в какое-то странное подобие утешительных объятий; Донхек даже замирает и боится выдохнуть, пока минхеновы руки несуразно переплетаются где-то у него на лопатках. Минхен делает это, потому что хочет или потому что на Донхека сейчас жалко смотреть? Но Донхек находит призрачную теплоту и нежность в его объятиях, так что невольно жмется к нему сильнее, прикрывает глаза и прячет лицо в чужой исцарапанной шее. Они дышат в унисон, и оба ничего не говорят. Какое-то время. – Прости, – тихо выдыхает Минхен, как-то даже по-отечески кладя одну руку Донхеку на затылок. – Прости, что не могу ответить тебе взаимностью и дать все то же, что ты даешь мне. Я стараюсь, но… – Я знаю, – обрывает его Донхек, желая избавить от пыток собственной искренностью. С Минхеном даже обниматься невозможно, потому что хочется утонуть в нем и не выплыть, задохнуться, захлебнуться; он такой сильный, теплый, притягивающий и попросту невозможный, что Донхек в непосредственной близости от него перестает чувствовать свое собственное тело – маленькое, хрупкое и совсем неважное. – Ты можешь не делать того, что выше твоих сил, или того, чего тебе делать не хочется. – Мне хочется, – Минхен опускает руки ниже, немного задирает донхекову футболку и мимолетно поглаживает его голую поясницу. Донхек в который раз вздрагивает, но уже совсем не от боли. Ему приятно и хочется большего, даже если потом он будет себя ненавидеть. – Сейчас ты, наверное, мне самый родной на свете. Донхек после этих слов даже отстраняется, пристально смотря ему в глаза. – Не проси меня говорить что-то еще, – шепотом роняет Минхен прежде, чем Донхек успевает открыть рот. – Давай я просто тебя поцелую, а ты сделаешь вид, что этого разговора никогда не было? Донхеку, если честно, хочется немного по-другому, но выхода нет – он согласно кивает, и в следующее мгновение Минхен мягко, почти любяще касается его саднящих губ своими. Ах, как бы Донхеку хотелось, чтобы это действительно было любяще. Но пока все, что есть между ними, – невзаимность и штормовое, непреодолимое желание, когда Минхен усаживает Донхека на одну из столешниц и привычно оставляет свои горячие ладони на его бедрах. Осторожно обнимая его за усыпанную пятнами и царапинами шею, Донхек улыбается в поцелуй. И так, наверное, проще.

.

Сюрпризом оказывается ресторан – обычный дорогой ресторан в центре Сеула. Донхек даже разочаровывается немного – «Всего-то?» – когда Юно привозит его на место. Они перекидываются парочкой фраз напоследок, Донхек поправляет воротник рубашки и немного растрепавшиеся волосы (кабриолет, встречный ветер в лицо), прежде чем выйти из машины. – Ты так вырос, – Донхеку кажется, что Минсу улыбается слишком натянуто и неискренне, как будто ей дается это с трудом. Но он подавляет эти мысли, когда после недолгих, почти формальных объятий садится за столик. – Я заказала много разной еды – тебе будет из чего выбрать. «Я не особо голоден», – хочет ответить Донхек, но из вежливости молчит. Интерьер здесь странный, почти шаблонный – все такое мягкое, бархатное, кремовое и едва ли не сияет. Донхеку даже страшно прикасаться к собственным приборам или тканевой салфетке на столе – оно все на вид такое идеально чистое, что испачкать хоть что-то кажется преступлением. Но когда им подают ужин, Минсу сама кивает приглашающе на стол, и Донхек невольно вспоминает тот день, когда он впервые переступил порог дома семьи Ли. Минсу не звала прислугу, чтобы показать ему тот роскошный дворец, – она предпочла сделать все сама, и тогда Донхек еще не расценивал это как признак доверия, семейный жест, но теперь… теперь все иначе. – Как у тебя дела? – спрашивает Минсу, вырывая Донхека из размышлений и глядя на него несколько взволнованно. – Минхен тебя не обижает? – А должен? – вырывается у Донхека прежде, чем он успевает подумать. – То есть… нет, у нас все в порядке. Минсу поглядывает на него так, будто не верит ни единому слову. Так смотрят обычно всякие работники благотворительных фондов, пытаясь прикрыть презрение сочувствием. В детстве Донхек просто ненавидел таких людей – конечно, он был наивным во многих аспектах ребенком, но тем не менее, всегда безошибочно определял, когда над ним в открытую насмехались. Люди злые. Злые и корыстные. Донхеку, конечно, хочется верить, что Минсу совсем не такая. – Приятного аппетита, – Минсу, тихо кашлянув, принимается за свое блюдо, тем самым подначивая и Донхека потянуться за приборами. Какое-то время они едят в молчании, прерываемом негромкими голосами других посетителей и приглушенной классической музыкой на фоне. Донхек видит, что Минсу долго-долго собирается ему что-то сказать; и когда она наконец решается, он даже почти не удивлен. – Тебе, наверное, хочется узнать, почему у нас с Минхеном такие холодные отношения. Он ведь не рассказывал? Донхек только отрицательно качает головой, откладывая вилку с ножом и осторожно касаясь уголка губ мягкой тканевой салфеткой. Минсу пьет, кажется, белое вино, а Донхек решает чуть позже попросить официанта принести ему грейпфрутовый фреш. – Дело в том, – вздыхает Минсу, старательно отводя взгляд, – что я ему не родная. И, помолчав несколько секунд, добавляет: – Как и он тебе. Так много различных факторов могут влиять на человеческие взаимоотношения. Совсем чужие могут сродниться едва ли не за одно мгновение, точно так же, как и родные могут забыть друг друга по щелчку пальцев. А Минхен помнит Минсу? Он хочет ее помнить? Донхек боится, потому что в голове его проскальзывает мысль о том, что неродные изначально неродными и останутся. И не быть им с Минхеном семьей; ни одним из ее проявлений. Минсу действительно выглядит слишком молодо, чтобы быть Минхену матерью. Да, возраст уже давно проявился на ее лице резкими штрихами морщин, но она по-прежнему остается одной из тех женщин, которые до последнего блещут молодостью и юношеской свежестью; как будто искры от шампанского в ее глазах. И по-летнему светлая улыбка. (Так что же получается, Минхен так сильно не любит Минсу, потому что она чужая?) – Судя по твоему лицу, он точно ни разу об этом не упоминал, – Минсу усмехается, но в усмешке этой прослеживается некая горечь; она доливает себе еще вина. – Я просто очень сильно люблю его отца. К сожалению или к счастью, люблю. Она пьет и смотрит куда-то в сторону, а Донхек вздыхает и разглядывает свои лежащие на коленях руки. – Кому как не тебе, отвергнутому ребенку, знать о том, как трудно привыкать к чужим, – продолжает Минсу, но вдруг одергивает себя, глядя на Донхека с сожалением. – Прости, я… – Ничего, – отвечает Донхек непоколебимо, поднимая на нее взгляд. – Вы говорите правду, так что продолжайте. «Какой же я еще, если не отвергнутый?» – За почти двадцать лет Минхен так и не смог меня принять, представляешь? – Минсу опускает взгляд с ностальгической улыбкой. В этот же момент к ним подходит официант, чтобы убрать лишнюю посуду. – Я очень долго пыталась угодить ему во всем, стать ему родной матерью, но, как бы я ни старалась, некоторые люди незаменимы. – И он возненавидел вас? – Скорее, это была защитная реакция, – пожимает плечами Минсу. По ней видно, что она очень тщательно подбирает слова. – Я срывала на нем свою злость, когда он делал вид, что не замечает меня. Я не ждала, что он начнет делать то же самое в ответ. Она вздыхает, вертя в руках опустевший бокал. – Сейчас мы с его отцом живем в отдельной резиденции, а Минхен решил оставаться в стороне и делать вид, будто с нашей семьей он совсем никак не связан. Он не принимает участия в важных государственных делах, не посещает официальные мероприятия, прессе еле удается добраться до него в поисках хоть каких-нибудь новостей. Какой же он наследник, если предпочитает прятаться ото всех в своем собственном мире и постоянно пребывать в одиночестве? – Это вопрос, ответ на который вы пытались отыскать так долго, – усмехается Донхек, поднимая на нее взгляд. – Я прав? Минсу кивает. – Думаю, его изменила смерть матери, – она пожимает плечами. – И он не смог простить своему отцу того, что тот так просто все отпустил и начал новую жизнь. Донхек считает, что отец Минхена поступил действительно паршиво, но в то же время… разве люди не имеют права на второй шанс, еще одно начало? Разве если жизнь близкого тебе человека внезапно заканчивается, то твоя должна закончиться тоже? Разве люди не имеют права быть счастливыми, даже когда теряют все? А у Донхека с самого раннего детства и вовсе не было ничего, что можно было бы потерять. Но это, наверное, к лучшему? Он усмехается. – Я безмерно благодарен вам за честность, но… зачем вы рассказали мне все это? – Если честно, то я верю, что ты сможешь нам помочь, – Минсу смотрит на Донхека со всей своей серьезностью и поджимает губы. – Изменить его. Стать ему семьей, которой у него никогда не было. Донхек выдыхает резко, откидываясь на спинку удобного бархатного стула. Стать Минхену семьей. Изменить его. Донхек, если честно, ни капельки не верит, что такие люди, как Минхен, способны меняться. И если в последнее время он стал проявлять больше тех эмоций, которые скрывал прежде, то это вовсе не из-за того, что он изменился; он просто стал показывать Донхеку другую, неизведанную, скрытую сторону себя. Он, на самом деле, может улыбаться и от души смеяться, смотреть мюзиклы и подпевать им, шутить и отпускать нелепые комментарии о чем-либо, ехать посреди ночи невесть куда на своем кабриолете и громко-громко кричать песни, которые слышит впервые в жизни. Донхек верит, что он способен делать все это. Просто нужно дать ему еще немного времени. – Я попробую, – вздыхает он. Минсу смотрит на него доверчиво и тепло. – Я знаю, что он другой. «Совсем-совсем другой».