монреаль

Ночь сегодняшняя какая-то слишком картинная, ненастоящая, декоративная, как из дешевого кино про любовь. Некрасивая ночь, но вот Донхек все равно почему-то часами смотрит на молодой месяц и на разбросанные по небу звезды, сидя на качелях в саду. Потом идет в дом, потому что становится прохладно, принимает теплый душ, но после его неизменно тянет на балкон, к безграничному сине-черному нечто, в котором как в грубых объятиях – вроде неприятно и холодно, но хочется звать вещи своими именами. Объятия все еще объятия, даже если больше не приносят уюта и тепла. Из-за влажных волос Донхек быстро замерзает. Он возвращается в комнату и даже думает лечь спать, потому что Суен с Юно, оставшиеся у них на ночь, уже давно, похоже, уснули; да и Минхен, наверное, тоже готовится ко сну, но что-то заставляет Донхека пойти и проверить, на цыпочках прокравшись по коридору к соседней двери. Он стучит. И ему не открывают. Стучит еще раз. И снова не открывают. – Да войди уже, – слышится не самый довольный голос, и Донхек поддается. Первое, что он замечает, – Минхен напивается. Это странно, потому что Донхек давно не видел его таким, и он даже думает, что все начинает снова идти под откос. Он замирает в дверном проеме минхеновой комнаты, нерешительно спрятав руки за спину, и не знает, должен ли что-то сказать. Минхен вертит в руках полупустую бутылку Johnnie Walker и не сразу смотрит на Донхека. – Ты как? – негромко спрашивает Донхек, тем самым привлекая к себе внимание. – Не видно? – устало усмехается Минхен и откручивает крышку, чтобы долить себе еще немного. – Я думал, что… – начинает Донхек, но резко останавливается, закусив губу, когда Минхен переводит на него вопросительный взгляд. – Что ты бросил пить. Забудь. – Я и бросил, – невозмутимо хмыкает Минхен и протягивает Донхеку бутылку. – Будешь? Донхек подходит ближе и выставляет вперед одну ладонь. – А можно? – Нет, – Минхен резко убирает бутылку и прячет ее за спину. Потом он вздыхает и на миг прикрывает глаза, а когда открывает их снова, то смотрит на Донхека со всей своей серьезностью (или почти со всей). – Лучше поцелуй меня. Донхеку все еще невдомек, почему Минхену так нравится напиваться в одиночестве, сидя на самом краю своего письменного стола как над обрывом или пропастью, но он вздыхает и подходит в упор, в следующий момент привычно чувствуя чужие руки на своей талии. Он тянется к Минхену и, когда они почти касаются губами, замирает, прикрывая глаза и мысленно считая до трех и в обратном порядке. Минхен не выдерживает и целует его первым, а Донхек только чувствует легкий привкус алкоголя на его теплых, почти горячих губах. Он не может сказать, что ему не нравится – скорее, даже наоборот, но он быстро отрывается, потому что нарастающая тревога чем-то противным и скользким ползет под кожей. – Скажи, – шепотом просит он, чувствуя, как Минхен приобнимает его за талию, – что случилось? Это из-за свадьбы Суен и Юно? Минхен как будто задумывается на какое-то время. – Нет, – в итоге выдает он и даже усмехается, будто бы желая усилить эффект небрежности в своей интонации. – Нет, вовсе не из-за этого. Просто есть вещи, которые ты в силу возраста понять пока не способен. Он отставляет бутылку с недопитым виски подальше на стол. – Это ущемление моих прав, – ненавязчиво замечает Донхек, задумчиво водя кончиками пальцев по чужому плечу. – Я имею право знать, что тебя беспокоит, даже если не смогу этого понять. – А я имею право не говорить тебе об этом, если не считаю нужным, – парирует Минхен, и усмешка на его лице сменяется простой улыбкой – искренней, разве что только слегка небрежной. Он вздыхает. – Дай мне немного времени. – Ты знаешь, сколько я уже жду? – Донхек вскидывает бровь. – Так и вечность пройдет. Вместо ответа Минхен за бедра притягивает его ближе к себе. Они немного неуклюже сталкиваются лбами, Донхек шипит и тихо смеется, но снова становится серьезным, как только чувствует теплые чужие пальцы на своих губах. Сердце начинает колотиться как сумасшедшее – снова будто в первый раз. Донхек приоткрывает губы, игриво касается подушечек пальцев кончиком языка и не без удовлетворения замечает, как Минхен переводит взгляд на его губы, зависает, зацикливается, медленно поглаживая нижнюю. Донхек снова ловит его пальцы, почти заглатывает, но видит, что Минхен осторожно соскальзывает со стола; в следующую секунду – бережно кладет одну руку Донхеку на талию, обнимая, и утыкается губами в его макушку. Как-то по-отечески заботливо. Донхека это даже смущает. – Сегодня нельзя, – шепчет Минхен почти обреченно. Но его руки все еще на Донхеке. Сам же провоцирует. – Я буду тихим, – Донхек перекладывает руки на ремень его брюк. Минхен смотрит на него укоризненно. – Нас никто не услышит. Минхен немного хмельной, а потому им легко манипулировать, но Донхеку и не нужно использовать какие-то особые методы – он буквально кожей чувствует, что Минхен хочет его всегда, как бы он себя ни вел. Иная проблема в том, каким Донхек ему нравится больше. Но рядом с Минхеном быть невинным практически нереально, нереально не сдаться. Донхек смотрит на него исподлобья, хватается руками за минхеново запястье и прижимается губами к влажным пальцам. А Минхен как будто принимает решение, от которого зависит его жизнь. Ведя дрожащими от волнения и желания пальцами по сильным крепким рукам, Донхек осторожно стягивает с Минхена рубашку, жмется к его голому торсу, тычется носом во впадинку между ключицами и бедрами чувствует чужой стояк. В жар бросает буквально каждую секунду. Донхек уже сейчас сомневается в том, что он сможет не стонать, потому что под Минхеном хочется буквально срываться на крик до хрипоты в голосе, до боли в горле как минимум на всю следующую неделю. Но после всего, что было сегодня (особенно в машине), Донхек грезит о какой-то сумасшедшей страсти, ему даже почти не хочется нежности. Но Минхен остается нежным, как и пообещал. Уложив Донхека на кровать, он на несколько секунд отходит, чтобы запереть дверь, а потом возвращается и быстро раздевается до конца, оставляя только дорогие часы на левом запястье. Бережно стаскивая с Донхека шорты, Минхен на секунду касается губами его колена и поцелуями движется выше по бедру; потом – медленно разводит в стороны донхековы ноги и тянется вперед, чтобы достать смазку из прикроватной тумбочки. – Будешь молчать? – уточняет он, выдавливая гель на пальцы. Донхек задумывается на несколько секунд и кивает головой, закусывая фаланги пальцев. Минхен смеряет его недоверчивым взглядом, и не зря – Донхек вздрагивает, сжимается и тихо шипит, стоит только Минхену ввести в него один палец. Он ощущает все слишком остро, он ужасно несдержанный; Минхен даже боится представить, что бы могло случиться, если бы он хоть на секунду позволил себе быть грубым. Но пока ему и не хочется – он остается нежным и внимательным, трахая Донхека теперь уже двумя пальцами и на несколько секунд наклоняясь, чтобы поцеловать его согнутые колени. Позволяя себе немного ускориться, Минхен постоянно следит за донхековым лицом и сам крупно вздрагивает, как от удара током, стоит Донхеку сжаться и тихо-тихо проскулить. Он останавливается на несколько секунд и медленно вынимает липкие от смазки пальцы – Донхек тут же сводит вместе коленки и дрожит так, будто сильно замерз или уже успел кончить несколько раз. Минхен собирается встать, но Донхек резко хватает его за руку. – Не уходи. – Мне нужно взять презерватив, – возражает Минхен. – Можно без него, – дрожащим голосом отвечает Донхек и тут же объясняет: – Нам нельзя шуметь, да и куда ты потом его денешь? Просто сделай это. Минхен вскидывает бровь. – Разумно, – соглашается он, хоть и в целом не слишком доволен всей этой ситуацией. – Но ты ведь все равно будешь кричать. Донхек за запястье тянет его к себе, заставляя снова подвинуться ближе. Несколько секунд он просто смеряет Минхена пристальным взглядом, будто оценивая, и в итоге останавливается на его губах, искусывая собственные. Безмолвно он говорит Минхену забыть обо всем, кроме него. – Тогда заткнешь меня.

.

Они переходят на шепот. – Как ты? – тихо спрашивает Минхен, когда входит, и Донхек в ответ может только кивнуть, потому что уже минут пять как до боли закусывает минхеново запястье. Следы от острых зубов, наверное, будут видны даже завтрашним утром. – Потерпи, детка. Нельзя позволить скрипнуть кровати, ветру ворваться в комнату с балкона; и уж тем более нельзя позволить Донхеку издать хотя бы звук. А по тому, как одинокие мелкие слезы проступают в уголках его глаз, видно, что ему очень хочется. Минхен и сам губы от нервов кусает, дышит тяжело, откидывает голову назад; за бедра притягивает Донхека ближе к себе и вздрагивает резко, потому что настолько хорошо ему не было никогда и ни с кем. Конечно, Донхек об этом не узнает, но моменты, когда они вместе (целуются, занимаются любовью или просто разговаривают), Минхен любит больше всех остальных. Донхек стискивает зубы так, будто намеревается кожу прокусить, и Минхену действительно больно, но это чувство, отброшенное на второй план, сейчас кажется очень эфемерным. Словно Минхен под тяжелыми наркотиками, но это на самом деле не так. Он ускоряется, но старается оставаться плавным, чтобы ни в коем случае не сделать Донхеку больнее, но в определенные моменты Донхек сам хватает его за предплечье дрожащей рукой, давая понять, что ему нужно несколько секунд на передышку. Остановиться кажется пыткой, но Минхен делает это. Вдох, выдох – и он замирает, несдержанно выдыхая. Руки хаотично скользят по горячей коже на стройных донхековых бедрах. – Я хочу, – выдыхает Донхек, на миг прикрывая глаза, – поменяться. Минхен ничего не отвечает и только осторожно выходит из него, а после садится рядом на кровать, опираясь голой горячей спиной на холодное изголовье. Донхек перекидывает одну ногу, едва гнущуюся, через его бедра и почти падает на Минхена, но вовремя оказывается пойманным за талию. Минхен помогает ему медленно насадиться на член и в самый последний момент успевает закрыть Донхеку рот ладонью. Донхек зажмуривается и плачет, поднимается и опускается, и просто слышать каждый его судорожный вздох – важно настолько, что тишина, не прерываемая стонами и криками, уже не кажется какой-то неправильной и странной. – Ты в порядке? – спрашивает Минхен, быстро и размашисто смахивая слезы с донхековых щек, а после свободной рукой оглаживает его ребра, живот и добирается до члена, несильно, но ощутимо стискивая его пальцами. Донхек силится кивнуть, но тут же срывается на беззвучный стон, зажмуривается и немного наклоняется вперед, упираясь ладонями в минхеновы плечи. Он настолько живет всем происходящим, растворяется в этом духе своей буйной, безудержной юности, что Минхен понимает, как может хотеть его настолько сильно. – Ты потрясающий. Донхек знает. Он знает обо всем прекрасно, но все равно смущается, алеет, как спелое яблоко под солнечными лучами, и его почти медная кожа под шероховатыми минхеновыми пальцами за счет этого сумасшедшего контраста кажется удивительно нежной, детской, ничем и никем не тронутой. Но только кажется. – Поцелуй меня, – просит Донхек, и это то, что он делает с особой смелостью. Не дождавшись даже согласного кивка, он наклоняется вперед, и губы у него сладкие, влажные и немного липкие от слюны. Минхен свободной рукой плавно поглаживает кожу вдоль его позвоночника, и от любого контакта чужих теплых пальцев со своей беззащитной спиной Донхек ощутимо вздрагивает, в который раз демонстрируя собственную чувствительность. – Я сейчас… Он обрывается. Не упасть вперед полностью ему помогает только Минхен, который заботливо придерживает его за талию и целует влажными губами в висок. Его самого тоже уже не на шутку штормит, потому что донхекова энергия практически беспрерывно тянет из него все накопленные силы. Минхен уже почти не помнит, но, наверное, он был не менее чувствительным в свои восемнадцать; а то и более. – Давай, – шепчет он Донхеку на ухо, и тот почти сразу сжимается, закусывая на этот раз свое собственное запястье, чтобы не простонать. Отдышавшись, он осторожно слезает, и Минхен, пользуясь этим, снова укладывает его на лопатки и долго целует, чувствуя, как Донхек обхватывает теплыми ладонями его член. Все происходящее ни капли не странно, но все равно пробирает до дрожи тот факт, что Минхена как будто снова бросает в какое-нибудь его подростковое лето. Алкоголь, желание и странное чувство, похожее на (любовь?) привязанность стучит навязчиво в висках. – Черт. «Ты творишь со мной какую-то магию». Минхен кончает ровно в тот момент, когда Донхек разрывает поцелуй и опускается губами немного ниже, прикусывая кожу на его шее, чуть правее кадыка. Потом он медленно выдыхает, и лицо его трогает уставшая, расслабленная улыбка. «Только рядом с тобой я снова могу все это чувствовать».

.

После оргазма Донхек лежит совсем вымотанный и, судя по его хаотичному взгляду, пытается считать звезды на потолке. Сложно понять, о чем он думает. Наверное, пытается о чем-то простом и ненавязчивом, но все попытки с треском проваливаются. Минхен хочет закурить, но почему-то не решается сдвинуться с места, складывая руки на груди и отворачиваясь к окну. Донхек дышит уже совсем тихо и перебирает пальцами свои взъерошенные и мягкие-мягкие волосы. – Почему ты всегда молчишь? – вдруг спрашивает он, привлекая к себе минхеново внимание. – Почему я один говорю о своих чувствах? Он поворачивает голову, заглядывая Минхену в глаза. – Неужели у тебя так и не появилось для меня никаких важных слов? Минхен вздыхает, трет пальцами переносицу и старается посмотреть на Донхека со всей своей серьезностью и неким подобием отеческой строгости. Как будто не они здесь еще каких-то десять минут назад занимались… всяким. – Спи. В следующий момент он щелкает выключателем настольной лампы, и комната погружается в полуночную темноту. Донхек дышит тяжело и громко – обычно, он делает так, когда злится. Но Минхен знает, что долго беситься Донхек не умеет, и в который раз оказывается прав – уже через каких-то пять-семь минут Донхек прижимается лбом к его плечу и медленно выдыхает. – Ты дверь точно закрыл? – шепотом. Минхен осторожно обнимает его одной рукой и неторопливо поглаживает донхеково теплое, будто солнцем медовым согретое предплечье. – Точно.

.

Утром на кухне между ними снова воцаряется это неясное напряженное молчание, от которого Донхек внутренне волком воет, а внешне только посматривает косо на Минхена, открывающего очередную пачку кофе. Донхек несколько раз пытается начать хотя бы повседневный ненавязчивый разговор, но у него не получается выдать что-то относительно адекватное. Пожелать доброго утра? Спросить, как Минхену спалось? Глупо, ведь они спали вместе и всего половину ночи. Остальную половину… занимались более увлекательными вещами. И здесь у Донхека над головой словно невидимая лампочка загорается. Он решает попробовать обратить все в шутку. – Знаешь, моментами я чувствую себя шлюхой, – он постукивает пальцами по натертой до блеска столешнице и краем глаза следит за реакцией Минхена. Тот, поставив турку на плиту, переводит на Донхека вопросительный взгляд. – Ну, мне просто кажется, что ты используешь меня для удовлетворения своих потребностей. Минхен только тяжело вздыхает. – Ты не шлюха, – отвечает он, и Донхек даже не знает, полегчало ли ему от такого заявления или же стало совсем паршиво. – И не употребляй это слово в моем присутствии. Вообще его не употребляй. Я забочусь о тебе и никогда не посмею использовать. Разве я делал хоть что-то без твоего на то согласия? И здесь он абсолютно прав. Донхек попадает в ловушку своего же сознания, но лишь на несколько секунд, ведь у него снова есть, что Минхену предъявить. Свои искалеченные чувства, например? – Мне так нравится быть с тобой, – вздыхает Донхек и даже хочет прижаться губами к чужому голому плечу, но сдерживает себя, нарочно отходя подальше, к окну, – но я не могу вполне наслаждаться всем этим, не зная, что у тебя в голове, понимаешь? Минхен снимает кофе с плиты, переливает его в кружку и какое-то время просто смотрит в эту глубокую густеющую черноту, от которой поднимаются витиеватые клубы полупрозрачного белого пара. Он вздыхает и тянется за ложкой и сахарницей. – Слушай, я взрослый человек… – Вот именно, ты взрослый человек, Минхен, – обрывает его Донхек, забираясь на подоконник и принимаясь мотать ногами в воздухе. Минхен, размешивающий сахар в кофе, поднимает голову и разглядывает его неодобрительно, – а взрослые решения принимать не умеешь. – Кто тебе такое сказал? – Минхен откладывает ложку, делает первый глоток, морщится и добавляет еще сахара. Сумасшедший. Донхек выжидающе наклоняет голову. – Ты почему-то решил, что можешь копаться у меня в голове сколько тебе вздумается. Как будто то, что мы с тобой спим… – Просто спим? – уточняет Донхек. Минхен вздыхает и, нахмурившись, отводит взгляд. – То, что мы с тобой не просто спим, не означает, что я всецело тебе доверяю, – максимально спокойно чеканит он, но Донхек все равно улавливает некую колкость в его тоне. – И прежде чем ты попробуешь возразить, я хочу заметить, что такая вещь, как секс, воспринимается по-разному в восемнадцать и тридцать лет. Донхек действительно хочет попытаться возразить и уже даже открывает рот, но Минхен добавляет: – А в нашем случае это вообще может обернуться войной, – он пожимает плечами, старательно рассматривая что-то на циферблате своих наручных часов. Донхек знает, что он делает так, когда тема разговора для него неприятная или сложная; он нервничает, не решается посмотреть в глаза, но при этом старательно делает вид, что все происходящее – всего лишь непринужденная повседневная болтовня. – Так что не думай, что ты чем-то отличаешься от всех тех, кого я трахал до тебя, – он замолкает на несколько секунд, сглатывая. – Потому что это не так. До боли в костяшках сжимая пальцами подоконник, Донхек впивается в Минхена взглядом с такой внезапной ненавистью, что ему даже самому становится страшно. Минхену стоит врезать сейчас, и это будет абсолютно заслужено; более того, его нужно вообще избить до полусмерти, чтобы он хоть так пережил всю ту боль, которую чувствует прямо сейчас и в целом рядом с ним Донхек. В голове крутится одно только навязчивое и пестрящее: «Мудак». «Мудак, мудак, мудак…». А хватает Донхека лишь на хриплое и слабое: – Ты мне сердце разбил. «Опять». Минхен усмехается. – Тоже мне новость. Он залпом допивает свой кофе, почти бросает чашку в раковину и уходит прочь, а Донхек так и остается беспризорно сидеть на подоконнике – босой, немного замерзший, дрожащий не то от злости, не то от нервов, не то от страха остаться в одиночестве. Кроме Минхена у него нет никого. Никого-никого. И это страшнее, чем прежде могло показаться. И Донхек снова начинает переосмысливать свое существование. Он сирота – казалось бы, жизнь над ним поиздевалась практически в день его появления на свет; но несмотря на это все, в нем остается столько наивности, от которой даже сейчас, спустя столько лет, присутствуют какие-то ничтожные, но крупицы. Донхек себя не видит никем: он не любит чувствовать себя жалким, но в то же время ему не удается быть сильным. Похоже, что для Минхена он – просто глупый влюбленный ребенок; ребенок и все. – Доброе утро, – Суен появляется на кухне беззвучной тенью, бегло собирает влажные после душа волосы в хвост и направляется к холодильнику. Донхек отвечает ей безразличным и сухим «угу». Суен замирает у приоткрытой дверцы. – Что-то случилось? – Нуна, – Донхек вздыхает почти с отчаянием, слезает с подоконника и подходит к Суен, крепко ее обнимая и укладывая голову ей на плечо. Суен молчит и с осторожностью окольцовывает его руками в ответ – заботливо, почти по-семейному; Донхеку так сильно не хватает этих объятий порой. – Нуна, почему люди такие жестокие? – У-у-у, ну вот теперь точно доброе утро, – Суен немного отстраняется, заглядывая ему в глаза. Донхеку кажется, что он плачет, но глаза у него сухие. – Кто тебя обидел? Неужели снова?.. – Да, это уже вошло в привычку, – Донхек даже пробует усмехнуться. – Наверное, нет в его кругу общения такого человека, которого он бы ни разу не ранил. Суен словно задумывается о чем-то на какое-то время, а потом отпускает Донхека и закрывает дверцу холодильника, прижимаясь к ней лопатками. – Слушай, – она выглядит неуверенной в том, что собирается сказать, – а ты не думал сбежать? Я, конечно, знаю, что он отпустит тебя, даже если ты просто попросишь, ведь он не из тех, кто привязывается к людям и до последнего держит их возле себя, но если вдруг ты не хочешь просить… На самом деле, подобный разговор произошел чуть меньше недели назад. Донхек спросил не потому, что серьезно намеревался уйти; это был скорее игривый, бессмысленный разговор с нотками флирта, но тем не менее, ответ Донхек не может забыть до сих пор. «А если я прямо сейчас захочу уехать и жить отдельно, ты отпустишь меня?» Минхен, казалось, даже не думал над ответом. «Ни за что и никогда». И после они долго-долго целовались. – Черт, – судорожно выдыхает Донхек, снова роняя голову Суен на плечо. Суен только подбадривающе похлопывает его по спине и ничего не говорит; на кухне тихо, а у Донхека его прежние дьяволята внутри оглушающе громко кричат о любви и обо всем, что за этой любовью скрывается. Донхек влюблен так сильно, что самого себя ненавидеть начинает. – Наверное, я слишком слаб для этого. – Или слишком ослеплен чувством, сила которого тебе неподвластна, – хмыкает Суен, и Донхек даже думает на мгновение, что она о чем-то догадывается. – В любом случае, выбор всегда за тобой. А сейчас не унывай и лучше помоги мне с завтраком, как раньше, ладно? Донхеку нравится это уточнение «как раньше», так что он только отстраняется и согласно кивает. Улыбка искренняя у него все еще не получается, но он старается отчаянно, вновь натягивая на лицо эту маску ледяного спокойствия и безразличия ко всему происходящему – и болезненному, и нет.

.

Маска эта сама с него срывается ближе к полуночи. Не помогло ничего: ни книги, ни мантры, ни любимая музыка, ни даже ванна с гребаными ароматическими маслами. В какую-то минуту Донхек даже позволяет себе подумать, что ему просто нужен хороший секс, но на данный момент с этим вопросом обратиться не к кому. Остается только злиться. – Ненавижу! – Донхек бросается в стену сначала своей одеждой и книгами, а потом в ход идет уже тяжелая артиллерия: стулья, вазы, чашки, и дальше по наклонной. Осколки летят к ногам, но Донхеку настолько плевать, что он даже не замечает, как в его руке не оказывается больше ничего. Он принимается бить подушку и все свои мягкие игрушки, лишь бы только куда-нибудь деть всю эту отвратительную злость, переполняющую его, как хрупкий тоненький сосуд. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Он от бессилия падает на пол, сдувает пряди взъерошенных волос с лица и прекрасно знает, что давно плачет. Рукой стирая почти высохшие дорожки слез со щек, Донхек еще одну подушку бросает в стену, и та приземляется аккурат на верхушку горы помятого и поломанного хлама на полу. Донхека это не останавливает. Он решительно поднимается на ноги и вылетает в коридор; замирает напротив комнаты Минхена и принимается настырно колотить исцарапанными руками в закрытую изнутри дверь. – Впусти меня! – он почти срывается на крик. – Я и твою комнату сломаю, как ты меня сломал, слышишь? Впусти! Дверь открывается настежь как-то очень внезапно, и Донхек даже не успевает понять, как кто-то сильный перехватывает его руки, тем самым полностью ограничивая ему практически любую свободу движений. Донхек шумно и тяжело выдыхает, оказываясь лопатками прижатым к захлопнутой сквозняком двери, и бесстыдно пристально смотрит Минхену в глаза; и терпит на себе этот его злой (нет, серьезно, настолько злым он еще не был) взгляд. – Какого черта ты творишь? – спрашивает Минхен, стараясь звучать спокойно. – А ты не видишь? – язвит Донхек. – Ломаю твой дом. Отпусти меня, мне нужно и здесь что-нибудь разбить. Он пробует вырваться, но хватка у Минхена на этот раз просто стальная. Он сжимает донхековы запястья настолько сильно, что у Донхека попросту немеют руки; он даже почти не чувствует, как шевелит пальцами. Ему и обидно, и больно, и хочется спрятать взгляд, стыдливо сбежать, пока Минхен еще не начал (как всегда) всем своим видом клеймить каждый участок его кожи, по буквам выводя это обреченное и скользкое: «Разочарование». Донхек – разочарование. – Я пытался игнорировать твою истерику, пока она не выходила за пределы твоей собственной комнаты, где ты можешь делать все, что тебе вздумается, но это, – Минхен переводит взгляд на донхековы ладони, где из неясно откуда взявшихся царапин сочится мелкими капельками кровь. Наверное, бумагой порезался; или какими-то осколками, – уже слишком. Он отстраняется, но Донхека не отпускает и ведет его за собой вглубь комнаты. Донхек так увлечен попытками высвободить руки, что даже вскрикивает, когда Минхен практически бросает его на кровать. На несколько секунд оказавшись свободным, Донхек уже тянется к стоящей на прикроватной тумбочке пустующей вазе, но сделать с ней ничего не успевает – Минхен снова успевает перехватить его запястья, а сейчас, ко всему прочему, у него в руках оказывается бегло снятый темно-бордовый галстук. – Что ты… – Донхек собирается спросить, но замолкает, даже не пытаясь сопротивляться, когда Минхен молча и крайне сосредоточенно привязывает его руки к изголовью кровати, да так туго, что Донхеку даже становится больно. – Развяжу, когда успокоишься, – грубо бросает Минхен и, бросив на Донхека короткий бессмысленный взгляд, идет обратно за свой стол. – Я твои срывы терпеть не буду. Р а з о ч а р о в а н и е. – Мудак, – обиженно бросает ему в спину Донхек, но Минхен в ответ на это только усмехается, надевая свои рабочие очки и принимаясь набирать что-то на ноутбуке. – Долго мне так сидеть? Это крайне ошибочная тактика, если говорить серьезно. Ты в курсе, что таким образом ты только распаляешь мою ненависть? Минхен вздыхает, устало проводя ладонью по волосам. – Если не заткнешься, мне придется заклеить тебе рот. Странным образом, но это работает, и Донхек действительно затыкается. Только без конца дуется обиженно, рассматривая то, как сосредоточенно Минхен работает, не отвлекаясь вообще ни на что. И в этом натянутом молчании раздается только практически беспрерывный стук клавиш, а Донхек, похоже, может слышать, как неспокойно у него (все еще) колотится сердце. Он залипает непозволительно надолго и даже не чувствует, как постепенно затекают и немеют его несчастные исцарапанные руки. В определенный момент, как по четко расписанному графику, Минхен снимает очки, поднимается из-за стола и идет на балкон, покурить. – Развяжи меня, – просит Донхек, когда он возвращается. Чувствуется так, будто он сдается. Добровольно и навечно в плен, даже не пытаясь сопротивляться. А кожа на запястьях как огнем горит. – Руки болят. – А ты об этом думал, когда вещи в стену бросал? – хмыкает Минхен, но, тем не менее, подходит ближе и присаживается рядом на корточки. Его привычный запах немного заглушается шлейфом дыма недешевых сигарет, и Донхек ловит себя на мысли, что даже так ему (все еще) нравится. Хоть и отныне он зарекается любить все, что хоть каким-то образом связано с Минхеном. – Спасибо, – бормочет Донхек, хрустя костяшками (теперь уже свободных) пальцев, но вставать и уходить не спешит. Минхен точно так же сидит напротив, зачем-то наматывая галстук себе на запястье, и хмуро поглядывает куда угодно, но только не Донхеку в глаза. – Но ты мог и не вести себя так жестоко. – А ты мог и не закатывать здесь истерику, когда я работаю, – передразнивает его Минхен, а после кладет галстук на стул с небрежно брошенной домашней одеждой, усаживается рядом на кровать и устало проводит ладонями по лицу. Донхеку снова хочется как тогда, на пляже, сцепить их мизинцы в самом нежном и робком на свете жесте, как будто это – действительно все, что может быть им позволено. – Откуда в тебе вообще столько энергии? – Ну, я молодой, – пожимает плечами Донхек. – Намекаешь на то, что я старый? – беззлобно уточняет Минхен. – Намекаю на то, что из нас двоих меня все происходящее гораздо больше волнует, – Донхек шмыгает носом, опуская взгляд в пол. – Мне бы твою зрелость, а не вот это вот все. – Я бы с радостью с тобой поменялся, – фыркает Минхен и, как полная противоположность, смотрит в потолок. Донхек тайком поглядывает на него, собирает по деталям его мелкие особенности: несколько расстегнутых верхних пуговиц на рубашке, острый кадык, две родинки и мелкий шрам под правой ключицей, спокойное, размеренное дыхание; его сильные руки с закатанными почти до локтей рукавами, упирающиеся в плотное, но мягкое одеяло; то, как движутся его сухие от нервов и сигарет губы, когда он говорит. Минхен вздыхает и разминает затекшую шею, а потом они с Донхеком случайно встречаются взглядами, и весь окружающий их мир как будто останавливается. – Не поменялся бы, – запоздало отвечает Донхек, закусывая губу. – Да, наверное, ты прав, – Минхен вздыхает, даже не пытаясь отрицать. – Я сам не знаю, каким вселенским чудом пережил свои пятнадцать-двадцать лет. Наверное, я просто выживал. – Можно вопрос? – теперь они уже абсолютно бесстыдно смотрят только друг другу в глаза, периодически случайно (или специально) сталкиваясь предплечьями. Минхен кивает. – Что ты имел в виду, когда сказал, что секс воспринимается по-разному в восемнадцать и в тридцать? – Вы, подростки, слишком идеализируете этот процесс, – не без усмешки замечает Минхен. – При том, что грань между «быстро потрахаться, чтобы снять напряжение» и «доверить себя другому человеку из большой и светлой любви» у вас очень тонкая, и это до смешного удивительно. Впрочем, я в твоем возрасте скорее воспринимал секс как простое удовлетворение естественных потребностей, а не как что-то, для чего нужно искренне и преданно любить. Это сказки. – А сейчас? – спрашивает Донхек, делая вид, что все услышанное его ни капельки не задело. Всегда больно, когда тебе вот так легко и просто душу вскрывают. – Судя по тому, что ты мне утром сказал, твое мнение не особо поменялось. – Еще как поменялось, – фыркает Минхен, немного отклоняясь назад. – До тебя я вообще ни с кем не спал больше одного раза. Донхек только усмехается. – У тебя даже отношений серьезных не было? – Не сложилось как-то, – Минхен пожимает плечами и задумчиво хмыкает. – Я никогда к этому не стремился, меня устраивало провести вместе с кем-то ночь, а наутро выпроводить его, даже не запомнив имени. – Всегда поражался тому, как люди могут делать подобное так просто. – Могут, – Минхен усмехается с некой горечью, будто уколотый не самым приятным воспоминанием, и отводит взгляд. – Люди вообще на многие пакости способны, но лучше тебе жить и радоваться, пока ты не испытал всего этого на себе непосредственно. – Не думаю, что мне живется слишком легко, – фыркает Донхек. – Я этого и не говорил, – Минхен выжидающе протягивает ему одну руку, и Донхек, ни секунды не раздумывая, делает то же самое, надеясь, что в следующую секунду их пальцы переплетутся, но Минхен только хмуро разглядывает царапины с засохшей кровью на его коже и с тихим вздохом качает головой. – Неужели ты действительно из-за меня так взбесился? Минхен тянет его ослабшую руку к своему лицу и бережно касается теплыми сухими губами нескольких пальцев. Если прямо сейчас затаить дыхание, то в тишине можно уловить едва различимый хруст кристальных осколков – так постепенно ломается и крошится в пыль донхеково сердце. Или, точнее, какая-то полуабстрактная стена, которую он старательно выстроил вокруг него. – Я же люблю тебя, – Донхек осторожно убирает руку и подается вперед; медленно, едва-едва касается минхеновых губ, но целовать его не спешит. Минхен делает это сам, бережно укладывая Донхека на подушку и забираясь ладонями под его измятую пижамную футболку. – Вечно затыкаешь меня, когда я пытаюсь быть серьезным. – Еще скажи, что тебе не нравится, – шепотом отвечает Минхен и следом целует его снова, оглаживая пальцами нежную кожу под ребрами и медленно стягивая с донхековых бедер растянутые домашние штаны. Донхек немного откидывает голову, подставляя шею под чужие губы, и, кусая собственные, прикрывает глаза. – Совсем распущенным стал. – Это все из-за тебя, – Донхек срывается на тихий стон сразу после того, как Минхен кусает и немного оттягивает тонкую кожу чуть ниже его уха, следом оставляя засос. Донхек шипит и самодовольно улыбается. – Я же не специально нравлюсь тебе настолько, что ты готов днями меня из постели не вытаскивать. – Спрячь эту улыбку и заткнись, иначе сам заткну, – грубо бросает в ответ Минхен, но сразу же доказывает донхекову правоту своими действиями, отточенными движениями расстегивая пуговицы на рубашке одну за другой и, в конце концов, стаскивая с себя этот теперь уже ненужный кусок измятой ткани. Донхек чуть слюной не давится, в который раз видя его без одежды. И ему так чертовски нравится эта тонкая-тонкая грань между заботливым и улыбчивым Минхеном и Минхеном строгим, властным, даже немного злым. – Чего смотришь? – Свяжи меня, – вырывается у Донхека прежде, чем он успевает хоть немного прокрутить в своей голове то, что собирается сказать. Он вытягивает руки вперед и смотрит на Минхена выжидающе. – Серьезно? – неуверенно переспрашивает тот, переводя взгляд на донхековы запястья, где от недавнего связывания до сих пор алеют широкие ровные полосы. Это ничего. – Да, – Донхек кивает. Отступать, во всяком случае, уже слишком поздно. – Я хочу. Минхен слезает с него и отходит к комоду с бельем, чтобы достать оттуда галстук; он выбирает тот самый, который однажды подарил Донхеку на день рождения и который Донхек предпочел не принять. Уж слишком сумбурно он виделся (и видится) самому себе с галстуком. Такие вещи идут только особенным людям. Например, Минхену. Однако никто из них не думал, что они воспользуются этим подарком в такой странной и явно неподходящей ситуации: Донхек заранее тихо шипит от (пока) едва ощутимой боли в запястьях, а Минхен связывает его руки крепко-крепко, так, чтобы уж наверняка. – Перевернись, – негромко, но твердо приказывает он и тут же помогает Донхеку, двумя руками придерживая его за талию – по-прежнему бережно, не смея даже чуть крепче сжать пальцами медовую кожу. До чего же странная она, эта грань между нежностью и грубостью; почти эфемерная и тонкая, как паутинка. Донхек стоит на кровати на странно ноющих коленях, и ему не то чтобы некомфортно – просто почему-то ужасно стыдно; но и это чувство развеивается, исчезая практически бесследно, когда Минхен неторопливо проводит одной ладонью вдоль его позвоночника и останавливается на мгновение, переводя дыхание, прежде чем опуститься еще ниже. – Черт, – шумно выдыхает Донхек, глядя на него через плечо. – Только не медли, ладно? Я так долго не простою. – Хочешь, чтобы я делал все быстро? – уточняет Минхен. – Я этого не говорил, – бросает в ответ Донхек и тут же млеет от того, что Минхен кладет одну ладонь ему на голову и зарывается пальцами в волосы, перебирая отдельные прядки. Одновременно с этим он медленно входит, и все это вместе кажется таким нестерпимо приятным, что Донхек не сдерживает тихого стона. – Сегодня ты уже можешь быть громче, – подсказывает Минхен, через несколько секунд немного ускоряясь и цепляясь за донхековы волосы уже гораздо более ощутимо, почти больно. Донхек закусывает губу и тихо шипит. Невозможность пошевелить руками сковывает и распаляет одновременно. – Хочешь что-то сказать? – Да, – выдыхает Донхек в ответ. – Почеши мне под левой лопаткой, пожалуйста.

.

И, казалось бы, хороший секс решает все проблемы, но Донхек после него выглядит ровно таким же, каким чувствует себя внутри – уставшим, измученным и во всех смыслах оттраханным. Странно только, что лежащий рядом Минхен на этот раз не смотрит отстраненно и хмуро в стену или в окно, а смотрит на Донхека – внимательно и так, будто хочет что-то спросить. Потом он подвигается совсем близко, выдыхая аккурат в донхекову щеку и плавно поглаживая большим пальцем внушительный темный засос на его шее; еще вчерашний. – И почему тебе так идет это все? – шепотом спрашивает он, и Донхек предпочитает не уточнять, потому что очень хочет услышать что-то вроде «Тебе так идет быть моим», но знает, что этого никогда не произойдет. – Детка. – Что? – Донхек старается звучать холодно. – Руки еще болят? – Минхен целует нетронутое жемчужно-нежное местечко рядом с засосом и опускает одну руку под одеяло, поглаживая донхеково бедро и моментами поднимаясь чуть выше, к выпирающей косточке. Донхек снова дрожит, как ребенок. – Может, не стоило так? – Я бы повторил, – без стыда заявляет Донхек, хоть и руки у него действительно слегка ноют. Он вновь решает немного поиграть, испытать Минхена на прочность. – Но ты вряд ли согласишься. Минхен сжимает пальцами его бедро и прикусывает легонько тонкую кожу на шее, тут же отпуская. – Я хочу сделать с тобой очень много плохих вещей, но мои принципы мне не позволяют. Донхек поворачивается к нему. – Так ты все-таки признаешь, что я тебе нравлюсь? – Я бы не спал с тобой, если бы ты мне не нравился. Донхек дует губы. – Ты знаешь, о чем я говорю. Будто поразмыслив над чем-то несколько секунд, Минхен позволяет себе расслабленную улыбку. Он не выглядит так, будто сдается или предает самого себя. Он выглядит… спокойным? – Нравишься.