монреаль

Все мы сбегаем от боли. И у всех нас эта боль разная. У Донхека слишком странная семья (а семья ли?), уйма недопонимания, страшные сны из прошлого и самую малость разбитое сердце. А еще боль в искусанных губах, заклейменной шее и руках, измученных попытками понять, поддержать и спасти кого-то, но не себя самого. У Минхена – документы, отчеты, письма, звонки, проблемы. Крепкий горький кофе, закончившиеся вчера вечером сигареты, прожженные ими же рубашки, скатерти и простыни. Развалившаяся семья, развалившаяся жизнь. И сердце, которое толком никогда никого не любило. У Суен – кошмарная, жуткая, темная пропасть. Синяки под глазами (заботливые отпечатки всех упущенных дней), уставший, но добрый взгляд, напрочь отсутствующий инстинкт самосохранения и некогда большая страшная влюбленность, которая внутренне превратила ее в чудовище. Просто сама она пока что этого не видит. У Юно – одиночество, которое подобно океану, а он сам – остров; маленький, песчаный, безлюдный. Остров, на который если и выбросит корабль, то только штормом разрушенный и на осколочки разбитый. А Юно сиди и склеивай его по кусочкам, как дорогой фарфор. Еще у Юно – невзаимность; невзаимность, которую он видит и ощущает отчетливо, в каждом взгляде, прикосновении и поцелуе, но все равно продолжает с ней жить, потому что так у него есть хоть что-нибудь. Горькое, изломанное, неправильное… но что-нибудь. У Джемина вообще все слишком сложно. У него – слова, что не вяжутся в красивые и хоть какие-то предложения; слова, что никому не адресованы. Так чертовски боится он разбить сердце не тому человеку; и, конечно, бережно защищает свое. От пощечин своей якобы матери он даже не прячется, даже не отворачивается, как от сильного встречного ветра и режущей пыли в лицо. Щеки горят и болят. Внутри – обида, уже хроническая. Джемин забирает с журнального столика сигареты, выбегает из дома и летит по ночной улице в никуда. Он никого не любит. Он никого не сломает. Даже если сломают его. У всех нас разная боль. А у кого-то она – человек. И именно с этого стоит начать.

.

Ренджун. – Милый, помоги сестре с домашним заданием, – слышится с кухни добродушный голос матери, и Ренджун немедля спускается вниз, в гостиную. Там Минчжу старательно водит дрожащими детскими пальчиками по книжке со шрифтом Брайля. Она неплохо справляется, однако с помощью Ренджуна точно будет справляться лучше; хотя бы с моральной поддержкой и слабенькими попытками развеселить, потому что Ренджун и в самом-то английском весьма плох, а во всех этих странных точках на бумаге тем более не разбирается. Он садится рядом на диван и не успевает даже слова обронить, как Минчжу замирает. – Тебе опять плохо? – обеспокоенно спрашивает она, и Ренджун в который раз вздрагивает от того, как поразительно точно она всегда это чувствует. – Что случилось? Это из-за девочки? – Не из-за девочки, – отрицает Ренджун, и это абсолютная правда. Не из-за девочки он не спит по ночам, слушает грустные песни, пишет письма и сжигает их, некрасиво плачет в подушку, когда никого нет дома. Здесь явно причина важнее, чем какая-то девочка. – Лучше не спрашивай и позволь мне помочь тебе. Минчжу больше ничего не говорит и продолжает учиться, а вот Ренджун чувствует себя крайне паршиво из-за того, что ему приходится расстраивать собственную семью. Его успеваемость в школе падает, он становится более рассеянным и даже глупым, не может нормально делать ничего из того, что раньше казалось самым простым на свете. Что же с ним происходит? Невзрачной серой тенью он ходит по школьным коридорам, но каждый раз, когда никто не видит, останавливается возле шкафчика Ли Джено. Смотрит на него, такой же темно-синий и невзрачный, как и остальные, но все равно видит что-то особенное для себя. Касается пальцами замка, но быстро отдергивает руку от этого ледяного холода, будто делает что-то запрещенное законом. Ренджуну стыдно, что он… такой. Джено выплевывает это по слогам: – Ни-что-жес-тво. С явным отвращением, которое вспарывает Ренджуна изнутри. Потом один беззащитный неудачник идет домой и плачет в подушку, прячет от семьи гематомы, перед Минчжу – сквозь слезы улыбается (хоть она и не видит), треплет ее по волосам и обнимает. Говорить, что все нормально, он считает своим долгом. Даже если все попросту отвратительно. Впоследствии от него отказывается даже Донхек, единственный друг, и его можно понять. Ренджун – абсолютно жалок, без слез не взглянешь. Ну нарисовал он себе Ли Джено как мальчика с обложки девичьих журналов, как принца из сказки, а себя достойным сделать забыл – смотрит в зеркало и задыхается. Ничтожество. Ничтожество. Ни-что-жест-во. – Втрескался ты, а огребать мне. – Я не втрескался, – он сам себе не верит. Каждая усмешка, каждый жест Джемина не отзывается в Ренджуне ничем, кроме сожаления. Он сожалеет, потому что путается под ногами, надоедает, ведет себя как мелкая противная букашка, которую Джено уже столько времени умело топчет тяжелым ботинком, а она все не умирает никак. Вот настанет день – и Джемин за Ренджуна больше не заступится. В книгах рассказывают, как полюбить, а разлюбить почему-то не учат. Найти замену? Клин клином? Выместить одного человека другим? Вряд ли Ренджун найдет кого-то, кто поможет ему забыть Джено.

.

Джемин. Проблема здесь даже не в том, как мир воспринимает тебя, а в том, как ты воспринимаешь мир. В одиннадцать Джемин даже думает, что у него впервые в жизни появляется семья. И появляется эта простая детская радость от осознания того, что он нужный, что его любят и о нем заботятся. Мать цепляется за него в первое время, хранит, как какое-то сокровище, и волнуется порой так сильно, что Джемину даже становится смешно. Ну и что, что он немного задержался на прогулке? Играть в футбол с друзьями гораздо интереснее, чем сидеть дома и делать уроки. Он воспринимает свою новую жизнь по-детски просто, как незатейливую игру, смотрит на мир сквозь призму ребяческой беззаботности, и это работает отменно, но лишь до того момента, пока Джемин не осознает самую важную вещь. Никто не имеет права бросать своего ребенка. Дети не могут быть ничьи. И если мать уже оставила его одного единожды, то, каким бы ни было ее оправдание, она обязательно сделает это снова. Осознание такой на первый взгляд простой и банальной вещи больно ударяет Джемина о скалы реальности. Он сидит и думает, сидит и считает дни, со страхом и дрожью ожидая того момента, когда от него откажутся снова. Все начинается заново, едва ему успевает исполниться тринадцать. Однажды мать приходит домой поздно ночью, пьяная и с незнакомым Джемину мужчиной. От их голосов и громкого смеха в тесной съемной квартире буквально дрожат окна. Весь окружающий мир начинает рушиться, а Джемин как раз понемногу вступает в тот отвратительный возраст, когда жизнь кажется клеткой, а раздражительность и всепоглощающая злость – нормальной реакцией на людей и все происходящее вокруг. Именно в этот момент все как-то переламывается. Часто по вечерам он сбегает и возвращается обратно в свой старый дом, который все еще хранит воспоминания о его одиноком детстве и где его всегда ждут, пускай даже как простого гостя. Джемин пробует смотреть на все собственными глазами – глазами подростка, явно потерянного, но пока еще беззаботного и почти счастливого. Наверное? Он привязывается к таким же подросткам, постепенно вливается в компанию, а потом – щелчок, вспышка света – и он уже сам не помнит как, но пьет с ними вино из мятого пакета, сидит на крыше дома и смеется, просто чтобы не плакать. В это же время у него случается первая любовь. Он не знает, можно ли это так назвать, и кто он вообще в этом мире, но улыбчивая девочка со смешными хвостиками и длинным китайским именем, определенно слишком трудным для запоминания, нравится Джемину настолько, что он даже впадает в некую меланхолию, постоянно смотрит в потолок или небо, кружится, ходит по стенам; странно и непривычно кем-то болеет впервые в четырнадцать. Его не замечают. Джемин бросается игрушками в стену, беспощадно ломает свое детство, как только что, кажется, сломали его самого. Потом он идет к Хансолю и плачется, ноет некрасиво и стыдно. Наверное, он просто скучает по лучшему другу. Наверное, кого-то ему все-таки не хватает. Хоть сейчас он и не будет строить дома из подушек, рисовать в альбоме странных птиц и спать в обнимку с мягкими игрушками, что-то у него внутри так необъяснимо и ощутимо скучает по детству, которое у него все-таки было однажды. Но что там любовь – куда важнее семья; точнее, некое подобие семьи, которое рушится прямо у Джемина на глазах, не успев толком выстроиться. Мать теперь пытается в заботу совсем лениво (но пытается), а Джемин уже живет сам по себе, будто оградившись от всего мира невидимой, но прочной стеной. Время, которое могло бы уйти на учебу, саморазвитие, дружбу и, быть может, даже любовь, он тратит на подработку, походы за продуктами, оплату счетов, уборку квартиры, выбрасывание пустых бутылок из-под всяческой алкогольной дряни; а иногда, если что-то остается, то Джемин допивает все сам – промывает пустой желудок противным разбавленным виски и, обессиленный, идет спать. К утру его хоть к ранам прикладывай. Он слишком рано учится жить в одиночестве. Ли Джено становится вспышкой света, внезапно и так вовремя протянутой рукой помощи, когда Джемин уже и не надеется найти по-настоящему близкого человека. Но в старшей школе все меняется, ночи становятся длиннее, Джемин впервые подносит ко рту сигарету (хоть и обещал себе никогда не), и внезапно ему становится точно так же плевать на чужие жизни, мысли и чувства, как и всем остальным плевать на его. Джено вытаскивает его из дома по ночам, они долго гуляют, обсуждают последние новости и симпатичных девчонок из школы, курят и в целом не делают ничего плохого и наказуемого. На какое-то время Джемин даже забывает обо всей той боли, которая сейчас грузом лежит у него на плечах. Но затем его снова болезненно бьет (давно забытое?) прошлое. – Я же обещал хранить. И старенький альбом в дрожащих джеминовых руках внезапно оказывается каким-то очень тяжелым. Джемин смотрит на Донхека неотрывно, просто, как на еще один незначительный отголосок прошлого, и где-то в глубине самого себя топит мысль о том, как сильно на самом деле скучал. Потому что теперь это уже не имеет никакого значения. Они разные, они чужие, и им проще познакомиться заново, чтобы не дергать и не будить мирно спящее «тогда». И лучше бы Джемину сделать вид, что это не он каждый вечер бежал к телевизору, к вечернему выпуску новостей, надеясь вырвать (хоть на секундочку!) из общего потока информации хоть что-нибудь про Донхека. Почему они не связались за все это время? Неужели Донхек ни разу его не искал? Но все идет своим чередом, и со временем между ними завязывается что-то, определенно напоминающее то, прошлое. Джемин даже не знает, какое этому можно дать название, но в какой-то мере Донхек все еще важен для него, как был важен тогда, когда они вместе сбегали с обедов и прятались в домике из подушек. А Джено меняется и ревнует. Он привык клеймить все, что кажется ему близким и родным, и Джемин не становится исключением. От Джено даже девушка сбегает, потому что он контролировал практически каждый ее шаг, и Джемин не знает, как тактично сказать другу, что так делать нельзя. Потому что Джено странным образом хватает его буквально за плечи и тянет, тянет, тянет к себе; как будто боится навсегда остаться один. Что же стало с миром, в котором подростки думают, что жизнь заканчивается в семнадцать? Следующая проблема – Ренджун. Не то чтобы проблема, но… пожалуй, самая незначительная на фоне всех остальных. С ним просто, если не учитывать того, что Джемин по странной причине находит своим долгом от всего его защищать и сам же за это получает; больно по лицу; от лучшего друга. У Джемина к Ренджуну вроде и не жалость, но странный интерес; возможно, он просто никогда не видел подобных людей. Открытых и светлых, готовых на любую боль во имя любви; и без лишнего пафоса, робеющих и продрогших, неприметных и ярких одновременно. Такие, наверное, встречаются только на страницах книг, да и то между строк, почти незаметно. – Привет, – Ренджун тенью возникает у Донхека за спиной. – Как твоя губа? – Нормально, – отзывается Джемин и сам себя ненавидит за то, что дуется, как ребенок. – Как твое разбитое сердце? Ренджун не отвечает и только поджимает губы. – Очень смешно, – Донхек закатывает глаза. Они снова пьют какое-то паршивое слабоалкогольное пиво, бесцельно шатаются по улицам и обсуждают вещи, которые обсуждают все подростки, – что-то вроде предстоящего последнего школьного года, выпускного, музыки, фильмов и свиданий. Ренджун признается, что никогда не был на настоящем свидании. Донхек тактично молчит, а Джемин от невинности всей этой ситуации не сдерживает странного смеха. – Знаешь, мне даже захотелось тебя куда-нибудь сводить, – шутит он, но Ренджун явно не воспринимает это как шутку. – В кино? – предлагает он, и здесь уже очередь Донхека смеяться. Невпопад, за кадром, будто заменяя фон в этом скучном и довольно болезненном сериале с тривиальным названием «Повседневность». Действительно повседневность, обыденность серая и простая. Не как в сериалах. Потому что свиданий у них не случается, нет этих, знаете, нужных и важных теплоты и добра. Ну, не сходится. Джемин курит и смотрит на Ренджуна так оценивающе, что скорее осудительно. И до колкой боли смешно. Вот смотришь ты на человека и понимаешь, что ничего у вас не будет. Ничегошеньки. – Ладно, – Джемин на прощание жмет руку Донхеку, и Донхек уходит, потому что ему уже нужно бежать – в сторону ближайшей дороги, к смиренно ожидающей его у обочины дорогой машине. А потом Джемин смотрит на Ренджуна – просто смотрит, и все. Не бросает даже что-то пресное и незначительное вроде «бывай» и где-то на краю своего сознания понимает, что ни за что не закроет его собой еще раз. Никогда. Ни перед кем. Ведь что он получит взамен? Молчание. До стыдобы грустный взгляд маленького потерянного щенка. А оно Джемину надо? Не надо. Так что он уходит. Плетется прочь вдоль пустеющих дорог, сквозь скручивающийся в причудливые спирали под ногами эфемерный туман, навстречу ветру и лету, закатному солнцу и маковым зернышкам звезд на небосводе, у горизонта (протяни ладонь – и коснешься), но – Погоди, – но Ренджун вдруг хватает его за рукав. – Чего тебе? – Джемин внезапно разучился злиться. И снова этот грустный взгляд. – Так что насчет кино? Джемин усмехается и отдергивает руку. Он сам не знает, что это значит. – Пошли, – и он кивает в сторону, противоположную той, в которую собирался уйти.

.

Донхек. У Минхена в книжном стеллаже есть странная закрытая дверца; недоступная и таинственная, совсем как он сам. За восемь лет Донхек так и не смог до нее добраться (хотя пытался!), не смог узнать, что там, за серебристым замком, закрывающимся на маленький ключ, который Минхен где-то надежно прячет. Донхек так долго пытался спросить, но никак не мог решиться – что-то неизвестное все время тянуло его назад, от края стеллажа, от таинственной дверцы, будто бы защищая. Донхек мог бы казаться незаметным, мог бы проникнуть Минхену под самую кожу, стать с ним единым целым и самым неразрывно родным, если бы между ними постоянно не было этой эфемерной холодной преграды, пробуя пересечь которую, Донхек неминуемо спотыкался и падал, болезненно обжигаясь. Какая-то тайна из прошлого, не дающая Минхену спокойно и ровно дышать. В одну ленивую пятницу Донхек бесцельно валяется на кровати в минхеновой комнате, листая новости на его планшете, пока сам Минхен старательно выискивает что-то на полках стеллажа. Донхек откладывает планшет и какое-то время задумчиво смотрит Минхену в спину, а потом вздыхает и поднимается, бесшумно подходя к нему со спины и утыкаясь лбом куда-то между лопаток. – Что такое? – Минхен вздрагивает и оборачивается. – Просто, – Донхек отходит к таинственной дверце и становится к ней спиной, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. – А что здесь? Минхен только вздыхает и отводит взгляд, продолжая копошиться в стеллаже. – Не важно. Донхек снова подходит к нему и обхватывает ладонями предплечье, привлекая к себе внимание и вопросительно заглядывая в глаза. Минхен снимает очки и откладывает их на полку, а затем поворачивается к нему и смотрит в ответ почти с любовью. – Есть вещи, о которых я не решаюсь тебе рассказать, потому что не думаю, что ты захочешь их знать. Осторожно кладя одну руку ему на щеку, Донхек приподнимается на носочки. – Я хочу знать все, что связано с тобой, – шепчет он, оставляя мимолетный поцелуй в уголке минхеновых губ. Явно подумав над чем-то несколько секунд, Минхен вдруг берет его за запястье и неторопливо подводит к закрытой дверце. Они мимолетно переглядываются, и он тянется к ручке. Донхек затаивает дыхание, потому что и сам не знает, что ожидает увидеть внутри. Дверца поддается сразу и без ключа, и Донхек чувствует себя обманутым. – Это иллюзия, – Минхен слабо улыбается. – Чтобы ты не приближался. – Ах ты… – и Донхек обрывается, потому что интерес берет верх. Но на прежде спрятанной полке оказывается всего лишь несколько книг. Точнее, как выясняется немногим позже, пыльных фотоальбомов в черных кожаных обложках. Минхен вытаскивает их и ведет Донхека в сторону кровати; когда они садятся, он кладет фотоальбомы Донхеку на колени, а сам вздыхает, похлопывая ладонью по шероховатой обложке самого верхнего. – Здесь весь я, – он поджимает губы. – Можешь посмотреть. Донхек чувствует себя странно. Как будто ему доверяют что-то действительно сокровенное и важное. Но все же он дрожащими руками тянется к альбому и открывает его на первой странице. – Ой, здесь я маленький, – Минхен тихо посмеивается и спешит шутливо закрыть фотографии ладонями. – И голый, – Донхек смеется тоже, и взгляд его вдруг падает на маленькие напечатанные даты в уголках. Все эти фотографии были сделаны задолго до его рождения, и это удивительно. – Так давно… – Хватит намекать на то, что я старый, – фыркает Минхен и переворачивает страницу. Этапы его детства мелькают перед Донхеком разноцветными кадрами, от времен в песочнице и до юношества. Все вокруг – заметно дорогое, изысканное, богатое; совсем иная жизнь. Донхек спотыкается о фотографию, где Минхен в форме своего колледжа – темно-винной, с золотыми вставками; она просто кошмарно ему идет. – Сколько тебе здесь? – интересуется Донхек, переводя на него заинтересованный взгляд. – Кажется, девятнадцать, – Минхен хмурится. В мыслях его бросает в прошлое, в минувшие дни и родную Канаду – это видно в его глубоких темных глазах. – А что? – Вау, – выдыхает Донхек, вновь глядя на фотографию. – Я бы с тобой переспал. – Еще тогда? – не без хитрой улыбки уточняет Минхен. Донхек усмехается. – Еще тогда. – Только тебе было четыре. Усмешка сменяется крайне сложным выражением лица. – Точно. Он, тихо прокашлявшись, листает дальше, и на какой-то странице Минхен вдруг прекращает улыбаться. Донхек пытается понять, в чем дело. Быть может, в светловолосой девушке, смотрящей на них с очередной фотографии? На фоне – людная улочка (очевидно, где-то в Канаде), а впереди расплываются странные блики нежно-розового и бледно-желтого, словно фотография сделана на старенькую полароидную камеру. – Кто она? – спрашивает Донхек с осторожностью. – Твоя девушка? – Подруга детства. Ее зовут Сынван, – Минхен вздыхает, будто поддаваясь странной ностальгии. – Мама, моя родная мама, думала, что мы вырастем и обязательно поженимся. – А ты любил ее? – Все тебе нужно знать, – Минхен тянется за сигаретами. Донхек не сводит с него вопросительного взгляда. – Может быть, и любил, но сейчас это слово уже вряд ли имеет для меня какое-то значение. – Почему вы перестали общаться? – Донхек чувствует, как его пальцы прилипают к тонкой пленке, защищающей фотографию от царапин и грязи. – А мы не перестали, – Минхен закуривает и вздыхает, снова глядя на альбом. – Точнее, я не знаю, перестали ли мы. Она прислала письмо вместе с фотографией год назад, и с тех пор о ней нигде ничего не слышно. Я даже не знаю, жива ли она. – А почему бы ей быть мертвой? – удивляется Донхек. Минхен встает и отходит за пепельницей, а когда возвращается, то взгляд у него уже совсем другой – более рассеянный и озадаченный, что ли. И все в его походке выдает какую-то странную нервозность, которую Донхек и сам чувствует кожей, хотя они друг к другу даже не прикасаются. – Ты многого не знаешь, Донхек. После этих слов Донхек вдруг захлопывает альбом, да так остервенело и резко, что Минхен даже вздрагивает. И Донхеку уже плевать, что там дальше на пыльных страницах, что еще происходило в минхеновой жизни, ведь пока он с трудом может догадаться даже о самых, казалось бы, очевидных вещах. Ему надоело кричать в пустоту. – Тогда расскажи мне, – требует он, откладывая альбом в сторону. – Расскажи мне наконец. Сделав только две затяжки, Минхен тушит сигарету о дно пепельницы и освободившуюся руку миролюбиво кладет Донхеку на затылок, зарываясь пальцами в волосы. Донхек роняет голову ему на плечо, забравшись на кровать с ногами, и, слушая его дыхание, закрывает глаза. Только тихой классики не хватает на фоне.

.

Минхен. Даже самые мужественные на вид люди не могут быть полностью бесстрашны. Даже они, бывает, дрожат от ужаса по ночам, сжимая в руках холодную простынь, и молятся, молятся, молятся неизвестно кому, зато с понятной целью – справиться, выжить, продолжить существовать; ну хоть как-нибудь. Просят вернуть жизнь, которая, как кажется, больше им не принадлежит. Минхен просто ненавидит себя за то, что существует, хоть и знает, что его вины в этом нет. И спасения ему тоже нет – вдали не светится неоновым зеленым вывеска «Выход», безболезненный и быстрый выход из этой чертовой жизни, а жаль. Надоело. Надоело быть везде чужим, надоело постоянно находиться в клетке, пускай и невидимой, но неизменно холодной, запертой и сырой. Это только оболочка у Минхена такая ледяная, потому что он слился с этими стенами, он стал их частью, серым и холодным куском застывшего бетона. А сердце у него будто из песка: сожми в ладонях – и рассыплется. У Донхека объятия теплые и странно родные, и сам он дарит Минхену столько заботы и любви, которых он, как ему самому кажется, и вовсе не заслуживает. Взамен он просит только правду, и это для Минхена – слишком большая цена даже за такую любовь. Он рассказывает, но рассказывает не все. В его истории мало постыдного и удивительного, но он все равно прячет себя по кусочкам, раскладывает по темным полочкам, лишь бы скрыть от чужих глаз гораздо больше, просто чтобы никто и никогда не видел его настоящего. Донхек умело вскрывает его одним только взглядом. – Она твоя девушка? «Возможно». – Ты любил ее? «Возможно». Минхен вздыхает и трет переносицу. «Я запутался. Я запутался, потому что мне кажется, что я любил и женщин, и мужчин, но в то же время не любил вообще никого и никогда. Я не думаю, что с моими глупыми и непостоянными чувствами, которые меня попросту ненавидят и вечно предают, мне вообще есть место в нормальном обществе. Создам ли я семью? Вряд ли. Заведу ли я детей? Вряд ли. Остаться одним до самой смерти не кажется такой уж и плохой перспективой». Сигарета новенькая совсем, а по ощущениям – обжигает пальцы до крови. «Наверное, я просто не умею любить». Все начинается в июне двухтысячного в Монреале, в парке Ла-Ронд, когда девочка с темным пучком на голове случайно роняет на Минхена свое мороженое. До закрытия остается всего двадцать минут, через которые Минхен уже должен быть дома, и ему точно влетит от матери, если он не направится к машине прямо сейчас. Но он не думает об этом и просто оттирает влажное пятно сливочного цвета со своей футболки, пока девочка напротив сверлит его пальцы жалостливым взглядом. Минхен сразу узнает в ней кореянку. – Как тебя зовут? – не без улыбки спрашивает он. – Сынван, – отвечает девочка и вздрагивает, замечая на его запястье золотые часы. Минхен мысленно дает себе пощечину за то, что не подумал о том, как сильно они могут привлекать внимание. Особенно в сочетании с его простенькими шортами, кроссовками и футболкой-поло. – А ты случайно не из Уэстмаунта? – Так заметно? – Минхен усмехается. Через десять минут они уже пьют свежий лимонад, сидя на скамейке поодаль от всех аттракционов. Минхен не смотрит на часы и не отвечает на звонки – удивительно спокойно ему с Сынван. Будто и вовсе не нужно никуда спешить. Они болтают о ерунде, обсуждают школу и одноклассников, в более глобальном смысле – Канаду, этот остров и еще Сеул, в котором Минхен уже побывал однажды и очень хочет вернуться снова. Сейчас, сидя в уже практически безлюдном парке развлечений Ла-Ронд в объятиях закатного солнца и июньского ветра, Минхен почти неопровержимо счастлив. Почти. Если бы еще его мать не болела, если бы она могла выкарабкаться и идти дальше и если бы их отец хоть как-то пытался ей помочь, а не только без конца занимался своим бизнесом и возвращался, только чтобы бросить им деньги (небрежно, как собакам) и снова уйти, все было бы… все было бы иначе. Так случается, что вместе с Сынван они часто гуляют, вместе растут, смеются, обнимаются, держатся за руки; и в момент, когда у них даже начинает завязываться нечто большее, чем простая дружба, реальность снова дает Минхену звонкую пощечину. И дальше все – монотонное черное полотно, скорбь, дожди, тоска, дрожащие руки, сигаретный дым вместо воздуха. Наспех сложенные Минхеном чемоданы и ужасающая ненависть к самому факту того, что ему приходится бросать дом и место, которое было для него всем. – Мы летим в Корею из-за женщины? – спрашивает он у отца и не хочет слышать ничего, кроме правды. – Нет, – и в этом ответе Минхен сам для себя находит что-то вроде: «Я не хочу больше ни дня оставаться в месте, где не стало твоей матери». Отец продает бизнес в Канаде, они переезжают в Сеул, покупают небольшой дом и как будто начинают все сначала. В первые дни Минхену трудно, потому что люди здесь совсем другие, и даже в богатых районах вроде Каннама или Сондона он не чувствует себя достаточно комфортно. Кажется, что ему нигде нет места, и с этой мыслью он растет. Без матери он – нигде и ничей. Потому что отцу он не нужен, отец быстро вытерпел свою скорбь и пробует начать все сначала. Он такой человек – целеустремленный, всегда добивается своего, с ним сложно конкурировать. А Минхен – совсем другой; спокойствием, внутренним равновесием и размеренностью мыслей и поступков он весь в мать. Поэтому он мирится со всем, что происходит, пробует пережить, перетерпеть, и поначалу у него даже почти получается. А потом в один день отец приводит в их дом другую женщину. И все рушится. Минхен пытается убедить себя, что любит ее, но это невозможно. Минсу буквально въедается в стены их дома какой-то противной инфекцией, которую никак и ничем нельзя уничтожить. Минхен работает параллельно с университетом и собирает деньги, тщательно расписывает подробный план того, как он сбежит и начнет новую жизнь, но с первого раза у него ничего не получается. Ему даже кажется, что он сходит с ума, когда отец все чаще пропадает на работе, инвестирует, заключает договор за договором, встречается с деловыми партнерами, добивается того, чтобы о его семье писали во всей городской прессе, чтобы их показывали по телевизору и звали на публичные мероприятия. Вот он спасает жизнь тонущей женщине, вот отдает огромные суммы денег на благотворительность, вот ездит по приютам для сирот, и цель у него простая и понятная – завоевать доверие, стать заметной персоной. Все уже знают его как миллиардера, а Минхена – как сына миллиардера, и последнего эта участь ни капельки не устраивает. Ему хочется кричать о том, что он самостоятелен, что ему не нужны чужие деньги, что он может добиться чего захочет и без отца. Странно, но единственным человеком, который ему верит, становится Минсу. Только просит это доказать. Они с отцом покупают Минхену отдельный дом с согласием на то, что со временем он вернет за него все деньги, и сразу после этого Минсу устраивает для него настоящее испытание, которое Минхен, как и ожидалось, проваливает. Его постоянно увольняют с работы, а в фирму отца он идти отказывается, потому что это снова означает зависимость; он устраивает вечеринки и рушит дом, разбивает третью за полгода машину, попадает на деньги, попадает в скандал с наркотиками, попадает целиком и полностью и не знает, как выбраться. Разве что – спрятаться от всего мира, от прессы и попросту от людей, выжидать, выхаживать свою скорбь в этих высоких стенах, чтобы впоследствии слепить из нее некое подобие счастья. «Мне никто не нужен», – твердо решает Минхен, а потом случайно видит мальчика с карамельной кожей и пытливыми бусинками глаз, видит на заднем дворе старого детского дома, куда его почти насильно и молча тащит Минсу, и сам не понимает, что чувствует. Минсу делает это в надежде на то, что Минхен сможет справиться и исправиться, если будет заботиться еще о ком-то, кроме себя самого. И этот поступок – единственное, за что Минхен может искренне ее поблагодарить. Ли Донхек врывается в его жизнь вспышкой ярких красок, становится новой страницей и попыткой начать все сначала, еще один раз. И сразу забывается, покрывается туманом, становясь чем-то практически ненужным, его юность в Монреале, переливы золота в богатых районах, деланные улыбки, часы и кольца, усыпающие руки, машины, самолеты, корабли… Сон Сынван, улыбка ярче летнего солнца и рожок клубничного мороженого в руке, кеды, застиранные футболки с содранными надписями и поцарапанные полароиды. Только в этот день Минхен действительно начинает все сначала. – Ты не договариваешь, – обрывает его Донхек и, не открывая глаз, тычется носом ему в плечо. – Я знаю, – шепотом отвечает Минхен. А как ему сказать обо всех тех днях, когда его пытались убить? Когда его пытались убить, а он, как слабак, прятался за чужими спинами, нырял под холодное одеяло, потому что он вовсе не бесстрашен, нет. Никто не может быть бесстрашным полностью. Как ему объяснить, почему даже здесь, в загородном доме посреди тихой трассы ему необходимо так много охраны? Быть заметным – клеймо, которое ничем не сотрешь; хоть под землю прячься, не выйдет. Минхен спит и видит то сладкое и прекрасное спокойствие, которое неизменно покоилось на его плечах, еще когда он был в Канаде. – Знаешь, – он осторожно берет Донхека за руку. Тот отвечает тихим: «Да?». – Я бы хотел однажды увезти тебя в Монреаль. Там солнечно и очень красиво. И чтобы только ты и я, понимаешь? Он надеется, что Донхек понимает. И не хочет, чтобы он задавал лишних вопросов. – Да, – он в ответ вздыхает, и на какое-то мгновение Минхен даже не чувствует страха того, что в него может в любой момент прилететь пуля (пускай ей и неоткуда), если он решится подойти к окну. – Понимаю. Минхен не говорит о том, что сейчас им двоим жизненно необходимо куда-нибудь спрятаться.

.

Суен. Отношения с Минсу у них не задаются с самого начала. Суен пытается доброжелательно улыбаться, быть вежливой и выполнять все поручения, лишь бы завоевать ее доверие, а она в ответ лишь шаблонно раздает приказы, наверняка думая, что в мире все так и работает. Впрочем, заниматься детьми – не самая плохая участь для Суен, которая детей просто обожает и готова посвящать им (точнее, одному ребенку) практически все свое свободное время. И она думает, что неплохо справляется, пока не осознает, что наняли ее сюда вовсе не нянчиться с маленьким Донхеком – ребенком априори бесшумным, спокойным и умным. Он не создает проблем от слова совсем, и чаще всего Суен от безделья читает книги или смотрит шоу по телевизору, параллельно занимаясь уборкой, которая, однако, и вовсе не входит в ее обязанности. Впрочем, все начинается гораздо раньше, задолго до появления Донхека в (их?) доме. Когда Суен видит Ли Минхена впервые, то что-то у нее внутри с треском обламывается. Суен думает, что вот она, та девчачья влюбленность с первого взгляда, о которой пишут в глянцевых журналах и рассказывают в сопливых мелодрамах; яркая, красивая, теплая влюбленность во всех оттенках розового и персикового. Нежного, трепетного, наивного, почти детского. – Откуда ты взялась? – требовательно спрашивает сидящая за столом Минсу, и Суен уже чувствует себя некомфортно на этом странном подобии допроса. – Что вы имеете в виду? – обескураженно переспрашивает она. – У тебя не самое светлое прошлое: ты из неблагополучной семьи, рано ушла из дома, занималась невесть чем на улицах, попадала в передряги с оружием и наркотиками, – Минсу вздыхает, вертя в руках карандаш, пока у Суен дар речи отнимает от того, что кто-то совершенно чужой действительно знает такие подробности о ней. Минсу вдруг поднимает взгляд и смотрит прямо ей в глаза как-то чересчур требовательно. – Однажды ты даже почти убила человека. – Я откликнулась на объявление, которое вы разместили, потому что мне нужна была работа, и… – Скажи, ты любишь моего сына? – Я не понимаю, о чем вы. – Скажи, – настаивает Минсу, вдавливая в стол кончик грифельного карандаша. – Он нравится тебе, и ты пытаешься заполучить его внимание. Нехорошо получится, если завтра я вдруг приму решение подыскать ему хорошую жену, не правда ли? – Чего вы хотите? – сквозь сильную дрожь в голосе. – О, всего ничего, – Минсу тихо усмехается. – Я хочу верности. Верности, понимаешь? Суен кивает. – Будешь выполнять все, о чем я тебя попрошу. И Минхену – ни слова. После этого разговора проходит почти месяц, за который Суен даже успевает расслабиться и вдоволь насладиться тем, что они с Минхеном в доме только вдвоем, прислуга и охрана бесшумные и почти никогда не мешают, а это значит, что она может взять ситуацию в свои руки и попытаться привлечь к себе минхеново внимание. Они вместе ужинают, обсуждают последние новости, Минхен вечно хмурый и невеселый, но иногда может посмеяться с какой-то тупой шутки, и это поднимает настроение и Суен тоже. До одного вечера. – Ты что, проститутка? – вдруг выпаливает Минхен посреди очередного ужина, с характерным звуком бросая приборы на стол. – Эскорт? Контролируешь меня? Развлекаешь? Сколько тебе заплатили? – О чем вы… – Суен дрожит и почти готова расплакаться. – О чем вы говорите? – Я не поверю, что моя мачеха наняла тебя «помогать по дому и ухаживать за садом», – Минхен усмехается, откидываясь на спинку своего обеденного стула. – Она хитрая стерва, и здесь точно должно быть что-то еще. – Ничего нет, – Суен почти говорит правду. И это, похоже, срабатывает, но через несколько дней Минсу назначает ей встречу на нейтральной территории – поздно ночью, в небольшом ресторанчике с резервом на всех столиках. Тайно, тихо, в полутьме. Суен бесстрашная, но сейчас у нее дрожат коленки. – Мне кажется, ты догадалась, зачем я тебя позвала, – изрекает Минсу, кладя на столик перед ней странный футляр из темного дерева. Суен не спешит его открывать, а только смотрит растерянно. – Все люди, которых я выбирала, чтобы сделать оружием против моего пасынка, стали ему самыми близкими друзьями. Не хотелось бы, чтобы и ты оказалась одной из них. – Что вы… – Открой футляр, – и Суен подчиняется. Открывает и вздрагивает, видя под деревянной крышкой нож – с виду очень дорогой клинок, к которому ей даже прикасаться страшно, хоть прежде она и работала с подобным экземплярами. Прежде – то есть в ее прошлой жизни, которой она уже давно не живет. – Можешь взять его. Суен берет нож, долго рассматривает лезвие, проводит по нему пальцами, но в конце концов все еще смотрит на Минсу недоверчиво. И вдруг, внезапно и в один момент, как по щелчку пальцев, Суен все понимает. Нож, этот строгий взгляд и «сделать оружием». Выходит, Суен – очередное оружие? – Вы хотите, чтобы я убила его? – дрожащим голосом спрашивает она. Многозначительное молчание становится ей ответом, но лишь на несколько секунд. – Не убила, а ранила, – Минсу улыбается уголком губ, расслабленно откидываясь на спинку своего стула. – Сделай так, чтобы он попал в больницу, а дальше я сама разберусь. Справишься? – Я не буду этого делать, – и Суен бросает нож на стол так резко, будто лезвие само по себе вдруг впилось в ее ладонь. На нее смотрят восхищенно и одновременно с презрением. Удивительно – одна только Ли Минсу умеет смотреть так. – Угрожать смертью тебе бесполезно, ты отчаянная, – она цокает языком. – Но я с радостью подыщу Минхену достойную невесту и сделаю все, чтобы в перспективе она стала его женой. Суен будто больно ударяют аккурат в сердце. Так манипулировать – жестоко. Очевидно, Минсу прекрасно знает, на что способна влюбленная женщина; куда хуже, впрочем, – стать свидетелем того, что может сотворить женщина с разбитым сердцем. – Если ты, конечно, не выполнишь мой приказ. – Но… – Минсу смотрит пристально и настойчиво, и в итоге Суен предает себя. С горячими слезами, застывшими в уголках глаз, и дрожащими не то от холода, не то от страха руками она снова тянется к ножу и шумно сглатывает. – Хорошо. Я сделаю это. После этого разговора она держится еще три дня и три ночи. От нервов не спит, почти не ест, постоянно проверяет, на месте ли нож, который она спрятала под кровать, и от паранойи вечно оборачивается, следит, не оставляет ли она каких-то слишком подозрительных следов. Задача одна из самых легких – попросту ранить; Суен делала это миллионы раз во время уличных драк, и в руках у нее не обязательно были дорогие ножи – часто хватало и простого осколка разбитой бутылки. Но сейчас все иначе. Сейчас ей нужно ранить человека, которого она любит, чтобы они смогли остаться вместе. Суен понимает, что вечер, когда Минхен напивается перед заслуженным выходным, – ее идеальный (и, возможно, в ближайшее время единственный) шанс. Она отсиживается в комнате – точнее, ходит кругами и не может найти себе пятый угол, пьет таблетки, запивает их вином, буквально не жалеет саму себя, творит глупости, чуть ли не бьется головой об стену от безысходности и страха. Она просто быстро сделает то, что должна. И постарается ранить несерьезно – куда-нибудь в плечо, например. Время переваливает за полночь, когда Суен, спрятав нож за спиной, максимально бесшумно проникает в полутемную минхенову комнату. Минхен мирно спит в своей кровати, даже не удосужившись переодеться в домашние футболку и штаны; спит сном спокойным и почти детским. Суен медленно подходит ближе, крадется, как хищник, выслеживающий добычу, и в какую-то секунду в ее голове мелькает вопрос: «А что я вообще делаю?». И тут же проносится ответ: «То, что делала уже много раз». Но отступать поздно, и Суен увереннее сжимает в ладонях рукоять ножа, готовясь резко достать его из-за спины, как вдруг: – Суен? – Минхен приподнимается на кровати, трет глаза и смотрит на нее сонно и (ожидаемо) растерянно. – Что происходит? Вместо ответа Суен обессиленно роняет нож на пол, а после бросается вперед, к Минхену, и обнимает его, обвивая руками крепкую спину и сильно прижимая его к себе. Она прячет лицо в расстегнутом воротнике его рубашки и плачет горячими слезами, плачет как в последний раз, будто подписала себе смертный приговор. Сдают ее хрупкие нервы. Она не выдерживает и рассказывает Минхену все с самого начала, сопровождая обрывистые фразы тихими и дрожащими: «Прости, прости, прости…». – Так значит, Минсу приказала, – тяжело выдыхает он, обнимая Суен за плечи. Не имея сил обронить хоть слово, она только судорожно кивает в ответ. – Я так и знал. Суен поднимает голову. – Знал? – Да, – Минхен кивает. – Кто еще, кроме нее, может хотеть моей смерти? Хотя они оба знают ответ. Много кто. Но… – Как ты можешь так спокойно относиться к человеку, который пытается тебя убить? Минхен поднимается на ноги, оставляя Суен наедине со своей холодной постелью, и подходит к столу, роясь в бумагах и папках в поисках сигарет. Молчаливые стены давят на виски, и все в этом доме такое жуткое, неприветливое и чужое. Здесь когда-нибудь будет звучать детский смех? Здесь когда-нибудь будет звучать хоть чей-то смех? – Минсу можно понять, – Минхен затягивается. – Время идет, мой отец не молодеет, скоро возникнет проблема с распределением наследства. Если она не избавится от меня, то, вероятно, останется ни с чем. – Но она ведь вырастила тебя, неужели это ничего не значит? – Меня вырастили няни и сиделки, а Минсу умела только красиво рассказывать о том, как много времени она тратила на мое воспитание, – Минхен усмехается. – На самом деле я всегда был для нее обузой, и когда я вырос, она стала искать способы избавиться от меня без ведома отца. – И ты так просто об этом говоришь… – Суен тяжело выдыхает, роняя лицо в ладони. – Ты даже не попытаешься с ней бороться? – Можно ли в этой ситуации бороться как-то иначе, кроме как прятаться? – говорит будто простую и понятную истину, но Суен все равно не может до конца ее осознать. – Отец ее любит, доказательств и улик против нее у меня нет – мы слишком далеки, чтобы они могли появиться. – А что, если она не остановится и все-таки убьет тебя? – Пускай, – Минхен вздыхает. – Мне нечего терять. Суен хочет возразить, но вовремя понимает, что аргументов у нее нет. Что она может ему предложить? Свою любовь? К черту. Как она может любить его, если всего несколько минут назад чуть не ранила? Спустя почти девять лет она понимает, что лучше бы все-таки ранила. Даже несмотря на то, что Минхен фактически закрыл ее собой, спас от Минсу и позволил продолжить работу, не дал ей умереть от холода и голода на улице. – А помнишь, как в тот день, когда я чуть не напала на тебя, ты сказал, что тебе нечего терять? Суен стоит посреди минхеновой комнаты, будто ее собираются отчитать. Она продрогла еще вчера вечером, когда сидела с Донхеком в саду и плакала от отчаяния и тоски. До чего она себя довела? Смотреть жалко. Даже сейчас, собираясь уехать навсегда и больше никогда сюда не возвращаться, она чувствует, что не закончила что-то очень важное. Дежавю, паранойя. Куда ей сбежать от этого, куда спрятаться? Минхен, курящий у открытого балкона, оборачивается. – Помню. – Это до сих пор так? – спрашивает Суен, подходя ближе и останавливаясь рядом с ним. Минхен думает несколько секунд, прежде чем ответить. – Нет, – он рассматривает пепельницу, вертя ее в руке. – Уже нет. – Почему же так? – Суен вскидывает голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Почему, почему, почему… – Потому что я влюблен, – Минхен говорит это сухо и так, будто заучил, но Суен все равно забывает дышать. – У меня есть близкий человек, которого я не могу потерять. – Так значит, я была права, – Суен выдыхает, отводя взгляд. – Поразительно. А я-то думала, что это всего лишь моя бурная фантазия. – О чем ты говоришь? – Минхен недоверчиво хмурится. – Я все знаю, – Суен надеется, что ей станет легче дышать, но этого не происходит. – О вас с Донхеком. Стеклянная пепельница падает на пол и разбивается вдребезги. – Но не волнуйся, я никому не скажу.