В клетке твоих слов

      В холодильнике стухшая китайская еда, смердящая на всю кухню, просроченное пиво и забродившее молоко, которое уже больше напоминает кефир. По-хорошему, Хосоку нужно начать разбирать весь этот бардак, который царит в его квартире уже несколько дней, но у него банально нет желания. Встать с кровати — уже целый подвиг, за который должна полагаться хоть какая-нибудь награда. Хосок сжимает в руке телефон, зарядка которого последнее время тратится на то, чтобы послушать какие-нибудь грустные инди-завывания и попытаться дозвониться до Юнги. Только телефон Юнги отключен уже несколько дней, а безжизненный голос на другом конце трубки твердит одно и то же — «Абонент недоступен. Перезвоните позже». И Хосок перезванивает, из раза в раз надеясь, что произойдет какое-нибудь чудо и чужой голос сменится на до боли знакомый и желанный. Но этого не происходит, Юнги телефон не включает, а Хосоком овладели сначала паника, а после сильнейшая апатия, которая привела к тому, что он лежит пластом на смятой постели уже третий день. Оказывается, что отвыкание от человека — крайне болезненный процесс. Особенно, если волей-неволей осознаешь, что был зависим от него. Хосок не подозревал у себя настолько сильную привязанность, которая пустила корни внутри него, крепко обосновавшись. Юнги давал ему необходимую близость, давал уверенность, что вернется в эту квартиру и будет недолгое время принадлежать только Хосоку. Некое доверие, которое в течение последних месяцев возникло между ними, не позволяло зависимости напоминать о себе, потому что Чон получал необходимую дозу нужного человека постоянно, без каких-либо колебаний. Теперь дозы нет, Юнги отключил телефон, а что с ним случилось — остается лишь догадываться. Район, где вырос Хосок, крайне неблагополучный. Этот район грязный, прогнивший и излучает лишь одну безнадежность, как только оказываешься на этой территории. Люди здесь занимаются выживанием, берутся за самую унизительную работу ради того, чтобы получить немного денег на свое существование. Однако есть один квартал, который несмотря на такое положение вещей, постоянно ведет праздный образ жизни. Как только оказываешься на этих улицах, будто попадаешь в какую-то альтернативную вселенную, которая сошла с экрана фильма про кибер-панк. Неоновые вывески, громкая музыка, орава фриков на каждом углу, которые беззазорно предлагают наркотики, не боясь, что попадутся. Хосок всегда пытался обходить этот квартал стороной, не то чтобы он опасался или испытывал отвращение к подобным местам, просто все это было не для него. Слишком шумно, слишком жарко, а сам воздух будто пропитался похотью людей, которые находятся здесь. Пока Хосок шел до нужного места, к нему успел привязаться десяток разношерстных зазывал, поэтому до самого популярного борделя этого квартала, он дошел с кипой непонятных и пестристых брошюр, начиная от рекламы забегаловки, продающей кебаб, заканчивая секс-шопом с богатым ассортиментом. Около входа в бордель самое настоящее столпотворение, люди пытаются пробиться ко входу и заполучить желанный пропуск, который обеспечит им удовольствие в несколько часов. Сам бордель не отличался от остальных: такая же яркая вывеска с дешевым названием, огромные окна, в которых для затравки плавно двигаются девушки, да и цены примерно такие же, как и везде. Хосоку заходить внутрь в принципе не надо было, он пришел ради другой цели, поэтому минуя очередь, он пробирается к парню на входе, который раздавал какие-то указания. — Приятель, ты что особенный? Иди в очередь, — бесцеремонно начинает он, но когда в Хосоке узнает своего старого знакомого, с которым они пару раз сидели в обезьяннике несколько лет назад, быстро сменяет гнев на милость. Пак Чимина невозможно не заметить издалека. Он красив и хорошо сложен, стильно одет, а его уложенные светлые волосы, наверное, стоят, как три зарплаты самого Чона. От него веет успешной жизнью, пускай зарабатывает Чимин крайне нелегальным способом, но зато это ему позволяет одеваться в популярных бутиках, а в уши вставлять сережки не из дешевого металла, а из серебра. Чимин — это последняя надежда Хосока, чтобы найти Юнги. Чон в курсе, что Чимин является сутенером довольно долгое время, а значит должен знать в лицо многих проституток, возможно фотография и имя ему о чем-то скажут. Не очень приятно признаваться кому-то в том, что прибегаешь к услугам мальчика по вызову лишь потому, что чувствуешь себя одиноко. Но сейчас настолько было плевать на эти комплексы, что Хосок начинает говорить сразу же, не обращая внимания на то, что Чимин смотрит на него пристально, будто издеваясь. — Ты же знаешь всех местных проституток? — интересуется Хосок, попутно извлекая из кармана джинс телефон, где сохранена одна единственная фотография Юнги. Ее было сложно достать, пришлось перелопатить несколько профилей, чтобы найти то, что нужно. У Юнги не стояло никакого аватара в социальной сети, а большинство друзей, видимо, были из Интернета, и с которыми Мин ни разу в реальной жизни не сталкивался. — Допустим, — отвечает Чимин, теперь наблюдая заинтересованно, а не хитро щурясь, как сначала. — Мне нужно узнать, где можно найти его, — Хосок протягивает телефон, отдавая его своему собеседнику, надеясь, что получит заветный ответ, — зовут Мин Юнги, — дополняет он, наблюдая за тем, как Чимин внимательно рассматривает фотографию и хмурится. Они стоят несколько минут в полном молчании, прислушиваясь к крикам с улицы и матерным выражениям клиентов, которые стоят в очереди в бордель слишком долго. Хосок был наслышан об этом месте со слов своих знакомых, которые время от времени наведываются именно сюда. Говорят, что проститутки здесь самые шикарные и опытные, воплотят любую сексуальную фантазию за деньги и никогда не откажут клиенту. У Хосока как-то неприятно крутит живот, потому что он только что, видимо, осознал, где именно работает Юнги, к какой части общества он принадлежит. До этого как-то не доводилось думать об этом, потому что Чон мастерски игнорировал факт, что его любовник после того, как уходит, возвращается примерно в такое же место и отдается другому парню за деньги. Возможно, ему даже доводилось демонстрировать себя на чертовой витрине борделя, зазывая клиентов к себе, а после пошло им улыбаться, стоя перед ними на коленях в приватной комнате. От этих мыслей у Хосока аж все в глазах потемнело, его будто по башке суровая реальность ударила, не пощадив его же собственных чувств. Чимин, пожевывая мятную жвачку, продолжает пялиться на фотографию, рассматривает так внимательно и пристально, словно не человека хочет узнать, а рассмотреть самые малейшие детали в кадре. — Тебя обманули, дорогуша, — равнодушно отвечает Чимин, возвращая телефон, — такого парня я у нас в квартале от роду не видел. У меня хорошая память на имена и на лица, но о Мин Юнги я точно никогда не слышал, — Хосок, как приговор услышал. Он отказывается верить в то, что последняя его надежда сейчас разлетается в пух и прах, лишая малейшего шанса найти Юнги. — Он мне сам сказал, что он проститутка, — ничего не понимая, говорит Чон, будто эта фраза Чимину должна дать новую зацепку. Он все еще пытается что-то доказать, хотя в жилах кровь начала стыть от вердикта Чимина. Мозг отказывается воспринимать данный факт, поэтому придумывает самые неведомые и глупые теории, главное, чтобы не верить словам того, к кому сам и пришел за помощью. И нет, Хосок не зол, он в замешательстве и непонимании, поэтому особо никак не реагирует, потому что не знает, какие эмоции в данном случае более всего приемлемы. — Не проститутка он, видимо, просто деньги от тебя нужны были, а после свалил, — продолжает настаивать на своем Пак. По нему видно, что он уже немного устает от подобного разговора, теряет к нему интерес и хочет заняться другими делами, но точно не пытаться переубеждать Хосока, который стоит сейчас с растерянным видом, переваривая информацию, которую только что получил. Эта вся ситуация похожа на абсурд, у Хосока в голове не укладывается то, что Юнги мог так поступить. Или мог. В конечном итоге, они же никто друг другу, даже никогда не говорили нормально, лишь встречались от звонка до звонка и занимались сексом. Но все же становится грустно от того, что Мин поступил именно так, и дело далеко не в деньгах, дело в обычном доверии, которое мало-мальски у них было. По крайней мере так думал Хосок до сегодняшнего вечера. Чимин похлопав по плечу, проходит внутрь своего борделя, потому что там возникли какие-то проблемы с буйным клиентом, а Хосок продолжает стоять на улице в оцепенении, сильно сжимая мобильный телефон в руке. Он никогда не мог подумать, что будет пытаться найти человека, который его не только обманул, но и по всей видимости кинул на деньги. Хосок пытается проанализировать информацию, которую получил, но понимает, что не верит в этом случае даже Чимину, который по идее должен быть в курсе всех этих дел. Наверное, это самая последняя степень наивности, когда начинаешь придумывать какие-то неведомые причины и оправдания, главное — не сталкиваться с реальностью. Непонятно, как долго простоял на улице Чон, игнорируя вопли мимо проходящих людей, которые что-то от него хотели, игнорируя вообще весь шум вокруг. Хосок словно отключился от внешнего мира, погрузившись в свой собственный, впервые за долгое время почувствовав разочарование. К Юнги, как он думал, ничего не испытывал кроме страсти и похоти, дикого желания при одном его виде. Видимо, это все было вызвано далеко не банальными первобытными инстинктами, а долбанной симпатией, которая прорастала внутри. — О боже, ты теперь караулить его тут будешь? — возвращаясь на улицу вместе с какой-то девицей, недовольно бурчит Чимин. По внешнему виду этой незнакомки можно было понять, что она явно проститутка, да и еще выглядит довольно-таки потрепанно. Хосок ловит себя на мысли, что уже ненавидит это место всей душой, потому что на месте каждой проститутки он представляет Юнги. Юнги, который так же вешается на шею своему сутенеру. Юнги, который пластично двигается, привлекая внимание потенциальных клиентов. Юнги, который притягивает к себе взгляды и занимается с каждым встречным сексом за деньги. Хосок правда хочет сбежать из этого места, хочет смыть с себя все эти запахи дешевых и резких духов, которые смешались в одно непонятное амбре, хочет забыть, как на него смотрят некоторые. Хочет забыть Юнги. — Я спросил у пары людей, кто может знать твою лже-проститутку, — внезапно продолжает Чимин, а Чон смотрит на него с таким упованием, будто от этого человека зависит вся его жизнь, — мне сказали, что в кафе, которое находится в паре улиц от нашего квартала, работает какой-то Мин Юнги, — Чимин протягивает адрес, написанный корявым почерком на красной салфетке, а на немой вопрос Хосока отвечает уже другим, более дружелюбным голосом, — неравнодушен я просто к душещипательным гейским драмам. Ничего поделать с собой не могу. Юнги плохо помнил, как добрался в ту ночь до дома. Все было расплывчато и как в тумане, поэтому скорей надеялся на то, что каким-то образом его собственные ноги доведут до подъезда. По дороге он несколько раз задыхался из-за накатившей паники, облокачивался о холодные каменные стены домов, желая поскорее дойти до своей квартиры. Тогда даже душ не помог, Юнги тёр бледную кожу мочалкой до покраснений и лопнувших капилляров, главное смыть этот позор и поцелуи Хосока со своего тела. С этим было прощаться тяжелей всего, но нужно было сделать именно так. Нужно было именно в тот момент оборвать все связи с этим человеком, пока Юнги не увяз до такой степени, что это было бы фатально. Юнги хотел верить, что это пока еще не так. Телефон молчит несколько дней. Это до ужаса непривычно и отчего-то очень больно, будто невидимая рука проводит тупым ржавым ножом по сердцу, заставляя его кровоточить. Юнги думал, что отвыкать от такого мудака, как Чон Хосок будет проще. Ведь он не сделал ничего хорошего ему, лишь был потрясающим в постели и делил с ним эту близость. Больше ничего Хосок Юнги не дал. Но память будто издевается, будто специально находит потаенные ходы, откуда рвутся наружу внезапные приятные воспоминания, которые до этого были утеряны. Как бы Юнги не пытался, он не мог сосредоточиться на той боли, которую ему причинял Хосок все это время. Вместо этого он помнил недолгие разговоры, в которых было очень много искренности; как Хосок пару раз улыбнулся, и Юнги готов был поспорить, что улыбка этого человека — самое прекрасное, что есть на Земле. Один раз Юнги заболел, это было еще в самом начале их знакомства, тогда Хосок отпаивал его горячим чаем, дерьмовым конечно, ужасно горьким, но этот внезапный порыв заботы тронул до глубины души. И теперь Юнги ломает от того, что он помнит только эти моменты, такие недолгие, кратковременные, но теплые и дорогие. Юнги проклинает самого себя за то, что не может никак теперь перебить эти воспоминания тем разочарованием, с которым сталкивался намного чаще. Он даже не может себя заставить верить в то, что эти моменты были, скорей всего, ради выгоды или просто Хосоку стало скучно. Отговорки звучали крайне неубедительно, но Юнги все равно продолжает убеждать себя в том, что от этого человека кроме боли ничего он больше в итоге не дождался. Этот внутренний спор до ужаса изнурительный, Мин словно с ветряными мельницами неравную борьбу ведет, надеясь на то, что самостоятельно вправит себе мозги. Но ничего не получается, он до сих пор скучает по Хосоку, хочет увидеть его и прикоснуться, пускай это будет бесчувственный секс, пускай Юнги будут вновь использовать, но он хотя бы будет рядом в этот момент. Дилемма убивает, отравляет все внутри, пуская яд по венам, распространяющийся с молниеносной скоростью. И после этого Юнги находит себя плачущим в ванной комнате, поднося тлеющую сигарету к подрагивающим губам. Почему это не может быть кто-нибудь другой? Почему нужно обязательно страдать по Чон Хосоку, который настолько эгоист, насколько это возможно? Почему нельзя симпатизировать кому-то другому, кто точно не причиняет столько много боли? Юнги ловит себя на мысли, что он конченый мазохист, если не только скучает по Хосоку, а еще и оправдывает его. От поглощающих мыслей его отвлекает настойчивый стук в дверь. Юнги чисто интуитивно кидает взгляд на наручные часы, купленные за пару баксов в переходе метро, не понимая, кого могла принести нелегкая в такое позднее время. Если только арендодатель, жуткий и мерзкий мужик, не терпящий задержек в оплате. Юнги нервно проглатывает слюну, крайне не желая встречаться именно сейчас с этим человеком, но стучали уже громче и сильнее, будто вот-вот вышибут дверь, поэтому приходится подняться с холодного кафельного пола ванной, быстро умыться ледяной водой и пройти в коридор, где за два щелчка замка Юнги открывает дверь. Однако он видит далеко не сутулого скрягу с сальными длинными волосами, а чертового Хосока. Чон, мать его, Хосока! Он стоит по другую сторону порога, смотрит очень пристально, сжимая в своей руке телефон. Юнги пялится как идиот, потерявший дар речи. Говорить сейчас — пересилить себя же, потому что слов не подобрать, но в голове крутится тысяча вопросов, а один из них слишком назойливый, поэтому спустя десяток секунд этого дурацкого молчания, Юнги наконец-то выдает — «Какого хрена?» — он не кричит, но его голос разлетается по всему этажу, наверное разбудив некоторых соседей. Мин ошарашен, он собирается закрыть дверь, потому что Хосока видеть чересчур больно. Ложь. Просто Юнги не хочет с ним говорить или что-то обсуждать. Юнги стыдно смотреть на него, понимая, что сексуальное напряжение между ними возрастает с каждой секундой. Но у Хосока оказывается хорошая реакция, поэтому он не дает окончательно закрыть дверь, сначала ловко подставив ногу, а потом вовсе пытается пробраться вовнутрь, матерясь. Это продолжается какое-то время, противостояние, в котором Юнги проиграл уже тогда, когда повернул замок, не спросив кто пришел. Они шипят друг на друга, кидаясь какими-то нелепыми словами, а Юнги еще умудряется едва ли не сломать нос Хосоку, уж сильно размахивая руками в попытках закрыть дверь. В конечном итоге, Чон все же добивается своего. Он, применяя всю свою силу, проникает в коридор однокомнатной квартиры, оставляя ее обитателя в полной растерянности. — Я звонил тебе несколько дней. У тебя телефон отключен, — сразу же начинает Хосок, тяжело дыша, потому что, как оказалось, попасть в эту квартиру так же сложно, как и найти ее адрес. — И что? Мог бы другую проститутку себе заказать, если все у тебя там чешется, — Юнги еле сдерживается, чтобы не выдать себя, чтобы не сдать себя с потрохами, потому что эта ложь уже перешла все границы. Чертов Чон Хосок в его коридоре, он, по всей видимости, искал его и как-то нашел, но Юнги не интересно как, ему больше интересно зачем. — Я искал тебя все это время, ходил по борделям… — Хосок до сих пор смотрит пристально, но его выражение лица меняется, когда Юнги перебивает его. — Мог бы себе кого-то другого найти. Неужто в борделях не нашлось того, кто мог бы тебя зацепить? — Юнги наглеет, а еще внутри его трясет от грядущего припадка, поэтому если нежеланный гость в скором времени не уйдет, то они вместе запустят необратимый процесс. — Как оказалось, ты не работаешь там, — эти слова звучат как приговор. Хосок говорит холодно и немного отрешенно, таращится на Юнги в ожидании оправдания, но перед этим добавляет, — мне сказали, что нет там проститутки Мин Юнги, который мог бы быть похожим на тебя. Но зато оказалось, что ты работаешь в кафе уже довольно давно и недавно взял больничный за свой счет. Как это понимать вообще? Юнги горько усмехается, — за деньгами пришел? — интересуется он, понимая, что признаваться даже не пришлось, Хосок все узнал сам. По всей видимости, искал он его не из-за нужды в Юнги, а ради того, чтобы вернуть свои же бабки, которые тратил на «мальчика по вызову», на деле, не принадлежавшего к этой профессии никаким образом. — Хорошо, я принесу тебе твои проклятые деньги, только потом свали из моей жизни, ладно? Свали, блять, Хосок! Видеть я тебя не могу, — Юнги пулей вылетает из коридора, начиная судорожно лазить по ящикам своего шкафа, чтобы найти шкатулку в которой хранил все деньги, полученные от Хосока за это время. Он не потратил ни доллара оттуда, потому что понимал, что это больше похоже на какое-то вымогательство, но остановиться не мог. Привыкнув к Хосоку за очень короткий срок, Юнги пытался оправдать свою ложь, пытался найти хоть какое-нибудь разумное объяснение почему он поступает именно так. Деньги все это время были нетронуты, даже когда Юнги испытывал финансовые затруднения, когда арендодатель давал ему два дня на выплату, Мин шел работать двойную смену в кафе, он брался за самую убогую временную работу, но к этим деньгам не притрагивался. И теперь, доставая внушительных размеров пачку, смотрит на эти бумажки, глотая обиду и тоску, а еще сталкиваясь с самым большим разочарованием в своей жизни. Хосоку он не нужен. — Держи, вот твои сраные деньги. И уходи. И себя с собой забери! — истерит Юнги, швыряя деньги в Чона, который все это время пытался подобрать хоть какие-то слова, чтобы отреагировать на происходящее. Хосок смотрит на эти бумажки, испытывая к ним отвращение — сжег бы прямо сейчас. — Они не нужны мне, — со спокойствием удава, произносит в ответ Чон, кидая пачку обратно в Юнги. Они продолжают перекидываться мятыми десяти и двадцатидолларовыми купюрами до тех пор, пока кто-то из них не задевает пальцем тонкую резинку, что обхватывала собой всю пачку. Деньги с характерным шелестом разлетаются в ту же секунду, заполняя собой небольшую комнатушку. Юнги произносит громкое «блять» и толкает Хосока в грудь, одновременно стараясь не думать о том, что его возбуждение, несмотря на такую ситуацию, возрастает в разы, пытаясь подчинить себе же. Юнги теперь орет во весь голос, пугая своей нахлынувшей истерикой не только Хосока, но и уже, вероятно, всех соседей. Он все еще толкает Чона, они вместе топчутся на этих несчастных зеленых купюрах, а Юнги понимает, что потерял последние силы и не может преодолеть себя, чтобы открыть дверь и выкинуть этого человека не только из своей квартиры, но и из жизни. Да еще и Хосок, как назло сопротивляется, но за этим потоком неконтролируемых фраз, не может и слова вставить, поэтому единственное, что удается ему в этот момент — быстро перехватить руки Юнги, сильно сжав запястья, а после впечатать в ближайшую стену, приблизившись слишком откровенно. Юнги до сих пор продолжает сопротивляться, он с вызовом смотрит в глаза Хосока, пытаясь вырваться из этой мертвой хватки. — Что за цирк шапито ты теперь устраиваешь? — злобно цедит Чон, окончательно запутавшись во всем, что сейчас происходит. Его разрывает от противоречий и всей этой ситуации, которая ставит все его догадки в тупик. — Трахаться я люблю просто, — врет Юнги, в глубине души осознавая, что скажет сейчас все, что угодно, — главное, чтобы Хосок ушел. И плевать, что это все ложь, плевать, что потом придется страдать и зализывать собственные же раны несколько месяцев. Юнги понимает, что Чон не сможет дать ему то, что он хочет, потому что не испытывает тех же самых эмоций в ответ. — Почему не продолжаешь тогда? Нового ебыря себе нашел? — быстро цепляется за слова Хосок. При этом смотрит так пожирающе, что Юнги ощущает, как начинает смущаться от этого взгляда, хотя и спрятаться то никуда от него не может. Приходится смотреть в ответ, ощущая, как руки, что делали до этого лишь приятно, до боли сжимают тонкие запястья, на которых теперь точно останутся следы. — Может тогда вернешься ко мне? Зря что ли я тебя по борделям искал? — Хосок шепчет это на ухо, чуть прикусывая мочку, дразня. Юнги ощущает, как его подводит собственная выдержка. Опять. Он тихо и измученно стонет, судорожно вдыхая воздух, молясь, чтобы Чон отстал от него прямо сейчас. Это невыносимо. Невыносимо ощущать его так близко, невыносимо смотреть на него и читать в глазах уже знакомую похоть. Юнги мечтал услышать подобные слова, он так хотел, чтобы Хосок принадлежал ему, как Юнги принадлежал Хосоку все те часы, проведенные в одной постели. И сейчас, когда он говорит это, пускай будто с сарказмом, Юнги вновь соглашается с собой и понимает, что как бы ни был зол и как бы ни ненавидел, он не может устоять перед этим человеком. — Не нашел, — с придыханием отвечает Мин, окончательно переставая сопротивляться. Руки Хосока до сих пор сжимают его запястья, замечая бешено бьющийся пульс под кожей. Это волнение и возбуждение создают такой эффект, заставляя находить в себе силы окончательно не поддаться порыву. Юнги наивно полагает, что ему еще удастся хоть как-то противостоять Хосоку, хотя бы ради того, чтобы показать, как тот его обидел, но получается это очень плохо. — Мне не так много нужно было от тебя, — и от этих слов сердце в пятки уходит, нет, оно разбивается на маленькие осколки, потому что Хосок смотрит на беззащитного Юнги, прижатого к стене, который все еще до последнего тянет с тем, чтобы поделиться истиной. — Что надо было? — все же интересуется Чон, окончательно разжимая пальцы, даря Юнги свободу. Только Юнги не отталкивает Хосока, он стоит напротив, нервно закусывая губу и опустив голову. — Чтобы я нужен был тебе, — после молчания, долгого и нудного, наконец-то, собрав всю волю в кулак, произносит Юнги. Он должен был это сказать в конечном итоге, пускай его сейчас же отвергнут, но когда он сказал это вслух, то стало немного легче. Теперь не так страшно. Юнги будто открыл часть себя, которая все это время была под замком, что давил на него. Это признание эмоциональное и искреннее, пронизывает до костей, заставляя почувствовать, как в животе что-то ёкнуло от этой фразы. К Хосоку никто никогда не привязывался, от него все в итоге молча уходили или вовсе жестко бросали, заставляя черстветь с каждым разом, отдаляясь от людей еще больше. А потом в его жизни случился Мин Юнги. Мин Юнги, который за деньги мог притвориться, что ему хорошо с Хосоком; который за деньги мог любить его несколько часов, отдавая себя безвозмездно. Это создавало фальшивую реальность, к которой Чон в конечном итоге привык, он упивался этой иллюзией из раза в раз, но, к сожалению, понимал, что эта близость не вечна. И теперь он сталкивается с признанием, которое заставляет напрячься и переспросить, не шутит ли Юнги. Хосок хочет верить, что это не шутка. — Я искал тебя не ради денег, — тихо говорит Хосок, теперь сам ощущая себя растерянно, — я искал, потому что мне не хватало тебя все это время, — произносить эти слова тяжело, потому что обычно из-за них Чон доводил себя до точки невозврата, означающей, что вскоре его бросят и оставят в полном одиночестве. Но противостоять Юнги невозможно. Невозможно смотреть на то, как он кричит от безысходности, как пытается перебороть себя и свои же желания, вызванные дикой привязанностью. Хосок прекрасно понимает его. Потому что чувствует тоже самое. Юнги все еще дрожит. Они стоят в полном молчании и темноте какое-то время, а потом Хосок поднимает голову Юнги за подбородок, заставляя посмотреть на него. — Я привязался к тебе, — Хосок не успевает договорить, как видит, что Юнги тянется к нему, накрывая своими губами его. Впервые за все время их знакомства. Мин осознал, что игнорировать свою симпатию к Чон Хосоку у него нет уже ни сил, ни желания. Он настолько близко и у него такие теплые пальцы, что это вызывает очередную дозу возбуждения, а его терпкий одеколон бьет в нос с такой силой, что голова кружится от того, какие воспоминания провоцирует этот запах сандала и кедра. Юнги беспомощен перед этим человеком, он вновь подчиняется ему, утопая в нем же, понимая, что идет на самое дно со своей зависимостью. Но Хосок в ответ целует так, как никто этого не делает. Его язык глубоко и настойчиво исследует рот, заставляя Юнги чуть выгнуться в спине под напором желанного тела. Этот долгожданный поцелуй, о котором Мин мог только мечтать все это время, о котором грезил постоянно, смотря на манящие розовые губы, особенно когда Хосок ненароком их облизывал или закусывал. Теперь Юнги упивается этим, цепляется за плечи, сильнее прижимая к себе, не желая отстраняться. Никто никогда не целовал Юнги так. Так властно и страстно, неистово настолько, что сердце пропускает пару ударов от волнения. От Хосока не хочется отрываться, не хочется отпускать его даже тогда, когда им бы пора переместиться из коридора в комнату, чтобы продолжить в горизонтальной позиции. Юнги понимает, что мгновенно стал жадным до поцелуев с Хосоком, он будет терзать свои и его губы до покраснений, до ноющих скул и неконтролируемого возбуждения, когда остается только сорвать друг с друга одежду. Однако Хосок не торопится, он укладывает Юнги на мягкую постель, нависая сверху, смотря не так, как всегда. Нет той дикой и пугающей похоти, граничащей с безумием и желанием обладать человеком. Этот взгляд мягок, Хосок любуется Юнги, аккуратно проводя ладонью по его лицу, а после приближаясь, чтобы подарить еще несколько кротких поцелуев. Хосок до оторопи чуткий, когда касается губами обнаженной кожи Юнги, обращаясь с ним, как с дорогой фарфоровой куклой. Руки, будто в первый раз, исследуют тело, забираясь под черную футболку, оставляя еле видные отметины ногтей. У Юнги в этот момент дыхание окончательно сбивается из-за того, насколько нежно Хосок ведет себя с ним в данный момент. Он не груб и не пылок, как обычно, он не пытается овладеть им, как можно быстрее, а наоборот не торопясь пробует Юнги, проходясь по торсу языком. Они быстро остаются без одежды. Хосок очень красив, когда сосредоточен, а Мин про себя смеется, ведь это очень удачный момент подумать об этом именно сейчас. Когда Хосок так близко, он заполняет собой все пространство и каждую клетку тела Юнги, который млеет под ним, когда ощущает новые поцелуи на своей коже. Юнги дрожит, и Хосок спускается чуть ниже, оказываясь около его члена, который стоит совершенно бесстыдно. Какое-то смущение все же присутствует или вовсе это страх такой близости, когда все происходит абсолютно иначе, нежели обычно. По комнате разлетается судорожный стон, когда теплый язык огибает головку члена, а после проходит по всему стволу. Юнги приподнимается на локтях, заинтересованно наблюдая за тем, что сейчас происходит у него между ног. Минет от Хосока он получал редко, чаще его делал, ощущая, как длинные пальцы сжимают волосы на затылке до боли. Сейчас все иначе. Сейчас сам Хосок делает это, заглатывая член целиком, начиная медленно ласкать влажными от слюны губами. Наблюдать за реакцией Юнги в этот момент — сплошное удовольствие: как он дрожащей рукой перехватывает свободную руку партнера, чуть сжимая ее, как он еле слышно стонет, будто смущается собственной же сексуальности в этот момент, как он падает обратно на кровать, когда Хосок берет настолько глубоко, что упирается носом в пах, оставаясь в таком положении несколько секунд. Юнги закусывает ребро ладони в этот момент, ему настолько приятно и хорошо, что зубы едва ли не прокусывают кожу. А потом случается то, о чем Мин и подумать не мог, потому что был уверен, что этого никогда не случится. Палец Хосока между его ягодиц, предварительно измазанный в смазке, баночка которой стояла рядом на тумбочке. Он будто дразнит, не проникая, Юнги в ответ начинает ерзать и чуть скулит от нетерпения, потому что ему жизненно необходимо почувствовать это именно с Хосоком. До этого Мин растягивал себя сам, унизительно стоя на четвереньках или лежа на спине, понимая, что его любовник не любит церемониться и возиться с подобными вещами. Ведь так удобно просто вставить, не распыляясь на ненужные действия. Только сейчас все происходит иначе. Хосок медленно проникает сразу двумя пальцами в Юнги, возвращаясь к его губам, терзая их своими, чуть покусывая. Все происходит, как в опиумном тумане, когда приходит полное расслабление тела, когда приятно самое малейшее прикосновение к чувствительной коже. Юнги стонет сквозь поцелуй, когда ощущает третий палец в себе, они двигаются в нем медленно и не торопясь, заставляя желать Хосока еще сильнее. Он оказался внимательным и трепетным любовником, который может подарить эту необходимую и чуткую близость без боли и ненависти к себе после. Горячее дыхание Хосока обдает кожу Юнги, он целует его шею мягко, оставляя несколько слабо виднеющихся засосов, которые практически не заметны рядом с синеющими, которые были оставлены несколько дней назад вместе с фиолетовыми отметинами, что появились после асфиксии. Не то чтобы Мин не любил подобное проявление вожделения к себе, просто сейчас ему действительно хочется почувствовать себя по-настоящему нужным, ему хочется наслаждаться Хосоком долго и томно, запоминая каждое прикосновение к себе. Между ними происходит непривычная прелюдия, Хосок никогда не был настолько терпелив и настолько деликатен, будто боялся причинить Юнги дискомфорт. Он внимательно наблюдает за его реакциями, впитывая в себя каждую до последней капли. Не было привычного напряжения, через которое они проходили вместе до этого, когда лишние мысли в голове каждого мешали полностью раствориться в моменте и просто наслаждаться друг другом. Хосок аккуратно вынимает пальцы, чувствуя, как Юнги вздрогнул под ним, замерев на несколько секунд. Ему отчего-то волнительно до одури, словно наконец-то остался наедине с парнем, который ему безумно нравится и которого хочется почувствовать в себе. И когда Юнги получает это, ощущая, как Хосок заполняет его миллиметр за миллиметром, он обхватывает ногами его бедра, сильно сжимая до виднеющихся под кожей мышц. Они смотрят друг другу в глаза в этот момент, а Юнги понимает, что только мечтать мог о таких близких моментах, когда Хосок действительно ему принадлежит, когда Хосок его действительно хочет и делает все возможное, чтобы сделать приятно. Эти сантименты заполняют все мысли в самый неподходящий момент, но имеют свой собственный наркотический эффект, поэтому Юнги стонет громче, чем обычно, ощущая, как партнер вбивается в него снова и снова не снижая темп. С Хосоком действительно хорошо, он запоминает каждую реакцию Юнги, запоминает, как касался его, в каких участках кожи и какая реакция за этим следовала. Хосок отдается этой близости, отдает себя Юнги, не боясь, что тот после секса уйдет. Страх, который раньше притуплял какие-то чувства и рецепторы, сейчас оголил их, давая ощущать эти моменты намного ярче. Заниматься сексом с Юнги восхитительно, он очень очаровательный, когда меняется в лице, понимая, что скоро достигнет своего пика. Он еще сильнее прижимает к себе Хосока, царапая его спину, оставляя там следы своими ногтями. Так искренне у них не было еще никогда, поэтому хотелось чуть продлить эту близость, ощущая Хосока в себе, как он плавно двигается и входит до самого основания. Юнги протискивает руку между их разгоряченными телами, начиная медленно водить по своему члену, умножая приятные ощущения. Хосок отстраняется в этот момент, но не надолго, а чтобы закинуть ногу партнера себе на плечо, тем самым обеспечивая более глубокое проникновение. Они оба стонут громко и так красиво, что Юнги думает, что кончит только от этого и от мысли, что он делает Хосоку хорошо. Когда уже движения становятся настолько быстрыми, что дыхание окончательно сбивается, то Юнги замечает, как Хосок накрывает его руку своей, чтобы помочь со стимуляцией члена в более интенсивном темпе. Волна оргазма прошибает Чона первым, он в этот момент припадает к уже раскрасневшимся губам Юнги, сминая их в хаотичном поцелуе, немного растворившись в ощущениях. Они целуются долго и жарко, Хосок все еще в Юнги, двигается крайне слабо, одновременно продолжая надрачивать член любовника, провоцируя в итоге яркий оргазм, который заставляет на десяток секунд лишиться понимания, что происходит вокруг. Юнги до конца не может поверить, что это происходит именно с ним, так же думает и Хосок, боявшийся навсегда остаться в одиночестве, никому ненужным и брошенным, но теперь он лениво и долго целует Юнги, устроившись рядом с ним. На этот раз они засыпают вместе. Они лишили друг друга тех напряженных моментов после секса, когда Хосок доставал деньги из кошелька, передавая их Юнги. Тогда каждый себя ненавидел за свои же слабости, думая, как избавиться от гнета лжи, в которой же и погрязли в определенный момент. Теперь этого нет. Теперь после секса пришло спокойствие, которое и должно быть. Хотя Юнги просыпался пару раз за ночь, боясь, что Хосок все же ушел, но поворачивая голову, он видел, что тот спит рядом. К этому осталось лишь привыкнуть, и Юнги готов к этому.