Двадцать тысяч и одна смерть

Нырять в Коридор между Мирами для меня, это как зайти поздно вечером в дом после шикарной попойки с друзьями: тебе все еще весело, но в полумраке собственного жилища ты успокаиваешься и тебя тянет спать. Темнота, в которой притаилась твоя постель, подушка на ней, которая хранит свои самые сокровенные сны. Я уже говорил, что я необычайно внимателен к своим снам? Это привычка осталась еще со времен того мира, который пережевал меня и выплюнул под ноги других людей, более приспособленных к ткачеству вечной и огромной паутины, затягивающей узлы на шеях таких же пауков. Если нет шанса наслаждаться жизнью наяву, оставьте хотя бы сны. Оставьте мне мой песчаный пляж, где море слизывает следы на влажном песке. Где в нем нет бычков, осколков, других следов кроме моих. Или моих гостей, которые, как правило, настолько бережны, что даже следов не оставляют. Нет орущих маленьких детишек, которые, сверкая голыми пятыми точками, испражняются в МОЕ бирюзово-лазурное море. Нет мужчин с пивом и женщин, с листиками на носу, красных, словно раки к пиву собственных мужей. Тут есть я, шум моря и тишина. Оставьте мне сны с фуникулером, пропадающим в тумане гор, зелеными парками и замечательными жителями, которые сидят на кованных лавочках, курят, разговаривают, живут своей жизнью. Теперь я знал, что где-то по этим дорожкам гуляет и еще одно милое, кудрявое приведение. Наваждение, призрак, бесплотный, легкий и свободный от всего, а от того — счастливый. Ее серебристые кудряшки покажутся в облачке табачного дыма, смех — в одном из трактирчиков, запах — в парке, принесенный ветром откуда-то, где не бывает людей вообще. Она стала душой моего города, название которого я так и не узнал. Мне было больно. Больно, как мужчине, как человеку, который решил, что с такой потерей он просто обязан быть несчастен. Только вот кого винить? Себя, который создал город, являющийся частью меня, а соответственно и мной в коем-то роде? И который, между прочим, сам дал этой потрясающей, тогда еще, леди ключ. Идиот ли я? Нет. Я поступил правильно. Или винить страх, который испытала моя женщина, оставшись один на один в запертом погребе? Я не трус только тогда, когда дело касается того, кого я люблю. На месте Теххи я не берусь сказать, что я бы был столь отважным. Я бы пах безумием уже на второй или третий день. Не люблю повторяться, но сила воли у меня ни к черту. Таков уж человек: свое всегда роднее и ближе, чем чужое, потому себя и более жалко. Хотя сравнив себя и Теххи, боровшуюся с ужасом «исчезнуть совсем», по-моему, очевидно, кто страдал куда больше. Мои сердца ныли. Моя сущность требовала вернуть все так, как это было раньше. Но уже ничего не будет как раньше. Я знал это, потому что задав вопрос «А вернется ли все на круги своя?» судьбе, которая благодушно потворствует всем моим желаниям, как капризному ребенку, она покорно пообещала, что так как прежде не будет. Мы всегда возвращаемся домой немного другими, чем ушли. Что уж говорить обо мне, который каждый раз пропадает на месяцы, шляется по другим мирам и все равно возвращается, пахнущий табаком другого мира и темной материей Хумгата? Сэр Вершитель, вы сами все решили. Распишитесь, пожалуйста, и не жалуйтесь на свои мысли. Возвращался домой я тяжелый, словно свинцовый. Спать в новорожденном мире уж точно не советовалось Министерством Здравоохранения Соединенного Королевства Ехо, если такое вообще существовало бы. Но на сердцах моих было легко, столько вот во рту горько, будто полыни наелся. Правда была как полынь мне: горькой, отчетливой, режущей. Но правда вообще никому ничего не должна, а уж тем более нравится кому-то — подавно. А вот я… — Тебя не было три дня. И, разумеется, несколько дюжин дней после охоты, но это ты уже знаешь, — заявил сэр Халли, — Кофа старательно продавливал сидение, чтобы оно не утратило очертание твоих ягодиц. — Как это мило, спасибо большое, — я сделал вид, что вот-вот расплачусь, — Кресло все еще хранит отпечаток моей задницы! Я убежден, что она стала меньше! — Это ты на обед намекаешь? — На завтрак, я же еще только пришел, — лаконично поправил я своего начальника. — Ну раз твой зад действительно стал меньше, то это никуда не годится, — сказал Джуффин, — Иначе твоя фигура станет менее весомой в глазах Бубуты Боха, а этого нам никак допускать нельзя. Жуй, сэр Макс. Курьер, с виноватым видом и крайне боязливым взглядом, быстро расставил нашу еду и скрылся за дверью. Пирожки с травяным маслом Мадам Жижинды, дырку над ней в небе. Ценнейший кадр в нашем приюте Безумных. Условно конечно, но сколько голодных сыщиков было спасено благодаря внучке того самого Бумбы. В кабинет заглянул мужчина средних лет, с вытянутыми узкими глазами и длинным большим носом. Конечно это был Кофа, облик которого стремительно менялся, пока он направлялся к другому месту, чтобы усесться там и разделить нашу трапезу. — Сегодня ты выиграл эту битву, Макс, — кивнул он на кресло, — Но можешь принять это как благородный жест в честь твоего возвращения. Больше я таким добрым не буду. Благородство вообще не способствует моему хорошему настроению. — Надо же, — удивился я, вздымая брови, — А это вы еще добрый были? Какой ужас. Чары вашего папеньки явно начинают давать сбой. Кажется, у вас даже лицо похудело! Кофа иронически хмыкнул и потянулся за камрой. — Даже не пытайся. Я-то знаю, что мои щеки — достояние Ехо, на секундочку! — уж точно на месте. Он отпил камру и блаженно прикрыл глаза. — Что это вы сегодня без своего плаща, сэр Кофа, — подал голос Джуффин, ехидно наблюдающий за всем нашим разговором молча только потому, что занимался жаровней. — Кекки бросила меня и теперь наслаждается паштетами в «Веселом скелете». Ловит какого-то напакостившего воришку, — он демонстративно поерзал в кресле, но я уже пригрел зад и проигнорировал этот жест со стороны своего старшего коллеги, — Представляете, увел у послушника ордена брошь. Думает — великая сила, а на самом деле — безделушка, даром что вручную расписан этот семилистник. Но, сами знаете, после эпидемии послушников беречь надо, особенно молодых. Не часто приходится сталкиваться с ТАКИМ. — Неподготовленные юнцы. Хотя, к такому никогда нельзя быть готовым, — серьезно сказал Джуффин, дернув плечом, — Впрочем, хорошо, что все закончилось и все целы. Все целы… Все целы! Кажется, я даже подпрыгнул в кресле от накатившего на меня осознания. — Ладно, — торопливо сказал я, отставив чашку, — Кофа, можете постеречь мою камру и погреть мое кресло, я пойду проведаю Шурфа. Надеюсь, вы не сослали его ни в какие подземелья или, чего доброго, в отпуск. Кофа и Джуффин переглянулись и замолчали. Сердца заныли от нехорошего предчувствия. — Видишь ли Макс… — осторожно начал Кофа. — Где Шурф? — настойчиво спросил я, — Он болен? — Нет, — сказал Джуффин, улыбаясь так натянуто, что даже у меня заболело лицо, — Я же говорил, что в нашем приюте Безумных служат крепкие ребята. С ним все в порядке, просто… Я молчал. Но кажется ответ я уже сам знал. «Леди Хельна», — подсказали мне мои сердца. — Ты правильно понял, — сказал Джуффин. Его улыбка значительно полиняла, — Видишь ли, в Иафахе оказалась очередь… — Очередь? В Иафахе?! Как в супермаркете каком-то в Новый год?! Я истерически заржал, понимая к чему клонит шеф. — Что такое «супермаркет»? — шеф мгновенно подавил свое любопытство, — Неважно! В общем, да, к магистру Нуфлину действительно была очередь. Представь себе, из послушников, которых только посвятили в члены Ордена и отправили на лечение. Некоторые из них были не готовы к знахарству и начали «утекать». — Он не успел, да? У меня похолодели руки. — Хуже, — мрачно сказал Кофа, ворочая кружку в руках, — Он успел ровно тогда, когда от леди Хельны остались только глаза и губы, а остальное уже пропало. Сэр Шурф видел, как умерла ее тень. Самое страшное по-мнению жителей Ехо, это когда умирает Тень. Это так же плохо, как когда ты теряешь Искру. Только вот если твоя Тень умирает, то ты умираешь «совсем». Не «понарошку», слово которое быстро подцепили от меня мои коллеги, а по настоящему, без права продолжить очередной цикл жизни в другом мире. Это я узнал от одной симпатичной ясновидящей на мосту, в которую, по долгу совести, я плюнул на Гребне Ехо, чтобы спасти от такой незавидной участи. Будь я на их месте, я бы тоже искал смерть любым другим путем. Надежда на жизнь после смерти — единственная привилегия любого человека, кроме меня. Вершитель всегда умирает «совсем». Но живет очень и очень долго. Так долго, сколько позволит собственная смекалка и изворотливость. Но мне от мысли о том, что можно умереть «совсем», становится так холодно и неуютно, как, наверное, почищенной рыбе в морозилке. — Сэр Шурф находится в бессрочном отпуске, — сказал Джуффин, — В самом начале я побоялся, что от него начнет пахнуть безумием, но парень держится очень хорошо. — Как же вы позволили ему уйти в отпуск? — удивился я, — Где же он теперь находится? Дома? Так же можно и умереть от тоски! — Глупости говоришь, сэр Макс, от тоски не умирают, — сказал Кофа, а потом серьезно добавил: — А вот от чувства вины… — Он добился аудиенции у самого Гурига. И тот отпустил его в отпуск, как и попросил Шурф, — Джуффин потер подбородок, задумчиво глядя на меня, — Его величество тоже не в восторге, но он тоже далеко не дурак. Видимо, в этот раз, все может быть много хуже, чем даже встреча с каким-то очень опасным древним Магистром. «Вроде Лойсо Пондохвы», — весело добавил Джуффин, но на меня это не произвело ни малейшего впечатления. — Почему? — Потому что страшнее встречи с Мятежным безумным Магистром или какой-нибудь херни, вроде нашего любимого чудовища из Хурона, может быть только темная часть человека. Она знает, какие раны нужно вскрыть, какие прорехи расширить, чтобы наказать себя за свою вину. И каждый раз будет недостаточно не только ей, но и тебе самому, — серьезно сказал Джуффин. В кабинете повисла напряженная тишина. Только Куруш мирно пошелестел перьями, пристраиваясь удобнее на спинке кресла Джуффина. Могущественная птица притворялась, что ей нет никакого дела до сэра Лонли-Локли. Все мы, в какой-то мере, уже семья, даже наш пернатый помощник. — Ладно, мальчики, — сказал Кофа, — Грустные истории всегда портят мне аппетит. Тем более у Макса на лбу написано огромными буквами «ЧТО ДЕЛАТЬ?!». Он развел руки так, что я был уверен, что от таких огромных букв моя харя должна всенепременно треснуть по швам. Это меня немного развеселило. — Пойду я, — заторопился он, а когда выходил, положил мне руку на плечо, и сказал: — Не теряй надежды. Шурф любил говорит, что это глупое чувство. Однако я бы не стал так сильно недооценивать ее. Говорить о друге в прошедшем времени было как-то слишком. Мое настроение вмиг испортилось снова. Как только дверь за Кофой закрылась, я опустился в кресло и уставился на свои колени: ноги предательски отказывались мена держать, глаза начало щипать. Вдох. Раз-два-три. Выдох. Раз-два-три-четыре-пять. Можно нести вторую медаль за утихомиривание истерики на грани слез и соплей. — Знаешь, что интересно… — вдруг сказал Джуффин, глядя на меня немного задумчиво. Он молчал. Явно ждал моего ответа. — Что, — севшим голос спросил я. — Все это время он искал тебя, — тихо, но очень отчетливо сказал Джуффин, — Не знаю почему. И, мне кажется, все еще ждет.