Prologue. And he was a stupid baby who turned into a powerful freak.
2 июля 2026 г., 18:52
Апрель, 1978
— Небольшое отступление от плана: играем сразу с бриджа в ля-бемоль мажоре; не забываем про гармоническую модуляцию и следим за терциями. Тэхен делает размашистый шаг назад, в который раз поправляя никак не желающие укладываться с самого утра из-за сильной влажности волосы. Заталкивает куда подальше все свои теории и предрассудки, не без волнения осматривая свою небольшую группу позади на предмет солидарности. Или хотя бы ее крупицы. Чонгук смотрит на него с нескрываемой претензией. Вся остальные тоже в полнейшем недоумении, но Тэхен, как и всегда, ведет себя максимально по-свински и непредсказуемо, от своего все же не отступает. По факту он ничего такого криминального и не сделал: подумаешь, сместил немного тонику вверх, зато его новая собственная сочиненная в фа-миноре песня теперь на мгновение обретет куда более живой и радостный звук. Вообще не в духе Тэхена, но зато точно должно понравиться этим чертовым судьям! Иногда нужно тоже прогибаться под общественность. — Все будет нормально, — убеждает он вполголоса, но его слепому энтузиазму последнее время верят совсем немногие. Да, это круто, когда тебе еще лет десять, но с каждым поражением, с каждой болезненно-набитой в процессе шишкой пыл у любого здорового человека обычно немного спадает. Кажется, его разум тоже устал терпеть это все идиотство его характера, но действия Тэхена куда шустрее его разума. Всегда были. Он поудобнее поправляет гитару: «Gibson Les Paul» 1976-го года, почти что темный-темный бургундий — самый большой подарок ему от его матери на шестнадцатилетие заместо не такой уж и плохой японской подделки «Ibanez» темно-кофейного цвета, которую он навсегда одолжил у Чонгука еще в недалеком семьдесят пятом. Тэхен уже и не помнит толком, но впервые именно Гибсон ему приглянулся, когда он в первый раз попал где-то под Рождество на свою первую в жизни вечеринку в тринадцать, сумев выбраться из цепких рук бабушки по папиной линии, с которой они никогда и не ладили, — та попросту не вовремя умерла. Четырнадцатилетний Чонгук вынес тогда неясно с чего на первый этаж похожую гитару, правда куда более старую модель. С градиентом, плавно переходящим из темного песочного в строгий черный по краям. Чуть позже он же случайно и разбил ее, вернее как дела реально обстояли: разбил ее в хлам на самом деле внезапно заявившийся на этой же вечеринке под вечер его пьяный отец, после проигранного дела решивший вспомнить былую молодость и исполнить несколько рифтов руками, которым уже много лет все было некогда. Надо ли упоминать, что после этого дикого отцовского экспромта прямо на глазах у всех друзей у Чонгука дома в скором времени появился чуть ли не кастомный «Paul Reed Smith» — безбожная классика, сочетающая в себе сразу яркое искрящееся звучание Фендера и сочные жирные звуковые объемы Гибсона. Отец купил ее вместо негласного извинения — он вообще извиняться ртом и по-человечески так-то не умел, — и хотя эта гитара какое-то время жила в руках именно его отца, довольно быстро за серьезной работой он потерял интерес, или, правильнее сказать, свободное время, поэтому эта детка моментально перешла к Чонгуку. Они вдвоем быстро сдружились, позволив Чонгуку пережить и смириться со всем тем ужасом, творившимся тогда в их беспокойном после мучительной болезни и такой же мучительной смерти матери доме. А еще рядом с ним всегда был его самый лучший и самый закадычный друг — это Тэхен. Тэхен первым в группе начинает соло бриджа, первым позволяет средним и безымянным пальцам крепко зажимать вибрирующие толстые струны у грифа. Хосок негромко вступает следом, после него незамедлительно — Итан, и Чонгук уже начинает свою вокальную и гитарную партию с нового такта. Возможно, не самое лучшее его решение, ведь Тэхен именно в этот такт вкладывал в оригинале всю свою подростковую боль. Даже слова «You can scream and you can shout, though it is too late now» звучат обычно отрывистым голосом Чонгука максимально завывающе, как если бы вообще чужим. Судьями тоже улавливается этот мотив, улавливается настроение, слабо напоминающее что-то подходящее для школьного выпускного. Благо, Тэхен умеет думать головой хоть немного, а порой и очень много, поэтому скулящий вой избитой собаки тут же внезапно контрастом сменяется на вполне себе живой и энергичный припев. Не без любимых незаурядных модуляций, которые раскрываются под действительно лающим голосом Чонгука в полной красе. Тэхену впервые за долгое время кажется, что сегодня они играют почти что идеально. В который раз убеждается, что хриплый голос Чонгука куда лучше подходит под все те песни, что он пишет — по крайней мере недавно, — задолбавшись гонять туда-сюда всякие популярные попсовые и не только каверы, правда со значительными переделками. Учитывая, что последние месяцы они практиковались через полную задницу, потому что у Итана после развода в семье творился страшный бардак, а Хосоку нужно было постоянно присматривать за младшим братом. Они даже перенесли привычное их место репетиций из роскошного подвала Чонгука в пускай и большой, но все же сомнительный гараж Хосока, сплошь заваленный всякими стремными и бесхозными для дома вещами. Да и вне его, впрочем, тоже. Зато туда было проще всего впихнуть настолько нужную Хосоку ударную установку. Сегодня ему также впервые кажется, что его группа точно никогда не упадет лицом в грязь, если придется еще раз импровизировать, как сегодня. Он чуть ли не кайфует, когда голос Чонгука стихает, а припев заменяется не менее сногсшибательным завершающим соло, во время которого Тэхену позволительно разве что раствориться прямо по полу вместе со старыми еще струнами, на которых он сейчас играет. И все же сдерживается… — Ребята, хватит... Тэхен не слышит. Или, быть может, даже и не хочет. — Ребята! — повторяют вновь, и уже в громкоговоритель. Группа довольно быстро сникает, пусть и не в унисон. Последним из их четверки затихает Чонгук, с легкой улыбкой от недоумения уставившись на по-прежнему играющего свою партию Тэхена. Хосок пересматривается с ним мимолетным взглядом, не отказывая себе в удовольствии напоследок совершенно без какого-либо ритма лишний раз залепить по крэшам на ударной установке. Следом идет лишь понятный только этим троим беззвучный из-за играющей во всю гитары Тэхена смешок. У него вообще такое часто бывает: чтобы погрузиться в свою игру настолько, что начать игнорировать вообще абсолютно все. Удивительное для человека качество. — Ребята, пожалуйста, прекратите! — кажется, Тэхен тоже запоздало понимает, что эти слова сейчас направлены и к нему тоже. Пальцы отрываются от струн, порождая рванный и неоконченный звук, пока губы расплываются в некоем подобии виноватой улыбки. Он буквально выбивает ее силой из себя. — Боюсь, ваша музыка нам никак не подойдет, — опешивший, он разворачивается корпусом к выносящим приговор чертовым жури: лысеющем мужчине лет шестидесяти, скучающему ботанику лет сорока пяти и грузной тетки неясного вообще какого возраста в строгом деловом костюме с длинной юбкой безумного серо-голубого цвета и накрахмаленным сверкающим здоровенным бантом вокруг шеи, как если бы косплеющая какого пришельца из нашумевшего «Космос 1999». — Почему? — так просто принять поражение, к которому он вообще даже не готовился изначально, Тэхен не в силах. Он сбит с толку; нервно приоткрывает рот, приготовившись к объяснениям. Метает взгляды то к одному члену жюри, то тут же к другому. Ботаник в толстенных очках лишь незаинтересованно зевает. Дама с накрахмаленным белым бантом качает головой, недолго записывая что-то ручкой на бумаге. — Почему? — прижав гитару грифом к себе, уже чуть более требовательно повторяет он. — Боюсь, что это звучит слишком уныло для нашего мероприятия, ребят. Кажется, что недовольная усмешка вырывается не только из его рта. Кажется, что Итан тоже не совсем согласен с вердиктом. Тэхен ищет хоть какую-то поддержку в стоящем рядом Чонгуке, но он словно апатичен и больше занят разглядыванием своих новеньких массивных черно-белых «Найков», в которых он хоть и не признается, но точно стал выглядеть еще на полголовы выше явно отстающего в росте Тэхена. — У вас есть еще какие-то песни в репертуаре? Быть может, что-то более заводное? — Как это — уныло? — чуть ли не шепотом; Тэхен все не может отцепиться от услышанного первого в жизни замечания. — Я так понимаю, что больше ничего? — Но ведь… Что еще предполагается играть на чертовом выпускном из года в год? Забытый и вышедший из моды еще в далеком шестидесятом рок-н-ролл? Что-то, под что этот шестидесятилетний дед сам с припрыгиванием выпускался? Блюз? Кантри? А может лучше сразу рокабилли? Черт возьми, это была его первая полностью сочиненная песня. И текст, и музыка — все он. Никто больше. Тэхен корпел только над рифтом для этой песни больше десяти месяцев, если так посудить. И только недавно успокоился, хаотично меняя в последний момент песню, с которой они будут выступать. Сначала они планировали придерживаться совершенно другого плана: сфокусироваться на каверах популярных современных групп, остановившись в особенности на «Teenage Kicks» от «Undertones», но в последний момент Тэхен вдруг заявил, что они уже созревшая группа со своим неповторимым репертуаром, и что грех тупо повторять за остальными — это Тэхен скорее говорил о своих гармонических терциях, довольно избитому вообще приему, но вы попробуйте объяснить это еще пятнадцатилетнему подростку с максимализмом. И хотя вся остальная группа была в сомнении, Чонгук почему-то поддержал его, а так как два против двух рождает пять, то оставшийся лишний бал Тэхен с радостью заграбастал в свою пользу. Походу, на самом деле Чонгуку вообще тогда было тупо похрену. Тэхен вновь переводит свой взгляд в его сторону, встречаясь наконец с чужим: беззаботным и отрешенным. Чонгук отвечает ему лишь фривольной улыбкой, пожатыми плечами и слегка закатанными глазами, как если бы пришел сюда чисто поддержать его как друг, но никак не разбиться в кровь, как это хотел сделать сам Тэхен. — Нужно что-то более заводное, — не удерживается от такого ненужного никому сейчас комментария ботаник в очках. Тэхен вновь обращает свой до безумия оскорбленный взгляд на него: самый обычный недоэстет, который даже после выпуска из какого Гарварда в тридцать девятом не забывает носить свои подтяжки — одни его натянутые до предела носки за задравшимися короткими колючими брюками кричат о многом. — Но с вашим репертуаром можно разве что выступать на поминках, — кто-то в толпе ждущих свою очередь сдавленно смеется. Тэхен тут же метает свой недолгий взгляд и туда, примечая разве что хипповатую на первый вид группу, состоящую из всех девушек и одного лишь светловолосого высокого парня. Танцы с бубном — это точно то, что нужно сейчас этому безумному зверинцу! — И все равно спасибо, — добавляет напоследок лысеющий мужчина, приподнявшись с места и схватившись за громкоговоритель. — Следующая группа, пожалуйста! — Ви, пойдем уже, — подталкивает его плечом стоящий рядом Чонгук. Тэхена будто волной окатили. Он снимает гитару с шеи и, залипнув ненадолго на обитых темных стенах и снующих туда-сюда вдалеке шумных людей, бесцельно уже спускается со сцены актового зала, следуя за всей группой. На удивление, но тоже довольно уязвленной — что-то, что он просмотрел, когда был так поглощен своими собственными неожиданными негативными эмоциями. И даже Чонгук кажется уже куда более подавленным. Вот что значит профессионал, просто держал лицо перед публикой.***
— И что, они так прямо и сказали? Уныло? — кажется, что Чимина подобная новость даже веселит. Ведь его рядом с ними в тот момент не было. Его вообще сразу после девятого класса отправили учиться на последние деньги в частную школу неподалеку, где они больше с другими ребятами особо и не пересекались. Только по выходным и, еще изредка, вечером по будням. Вообще, Чимин, как подающий самые большие надежды в будущем, сам захотел уйти в частную школу. Особенно когда во всю началась вся эта глупая кампания со школьным бассингом черных, призванная с никому невостребованной целью — уравнять мировую и заодно школьную несправедливость. Чимин, как иммигрант третьей и самой большой волны, приехавший сюда с трудолюбивыми родителями из Пусана в десять лет, еще прекрасно изъяснялся по-корейски и, признаться честно, даже предпочитал его английскому. Особенно дома. Вот только среди ребят корейским владел худо-бедно на уровне начальной школы только Хосок, которого тоже притащили в США примерно в возрасте шести или семи лет. Все остальные, и в особенности Итан, в Корее никогда даже не бывали. — Ну да... а еще сказали, что наша музыка — галимое говно, — продолжает Итан, сидящий на заднем сидении пикапа прямо посередине, между Тэхеном и Чимином. — Не говорили они такого, — явно задетый, с претензией в голосе вмешивается молчаливый всю их дорогу от школы Тэхен. Его руки скрещены в защитном жесте, а волосы то и дело гоняет туда-сюда ветер из-под приоткрытого окна. — Хорошо, но намекнули, — поправляет себя Итан. Как если бы лишний раз уколоть и обесценить все те бессонные ночи, что Тэхен провел за аранжировкой сразу несколькими инструментами. Словно заявляя, что его музыка вообще никому не нужна. Тэхен никак это не комментирует, лишь отворачивается в сторону проплывающих за окном пейзажей, случайно встречаясь в зеркале бокового вида и с изучающем его молчаливым взглядом Чонгука — тот тоже за всю поездку, после того как они подобрали по дороге Чимина, не проронил и слова. Тэхен вообще последнее время в полной растерянности от того, какие у них с ним отношения. Даже не знает, как подступиться и как разговаривать так, как раньше. Потому что все уже давно не так. — И что будете теперь делать? Куда таскать свои демо? — немного пораздумав, задает вполне себе логичный вопрос Чимин. А по факту будто приговор выносит. — Слушай, Чонгук, может твой отец может замолвить несколько слов? — он прислоняется к подголовнику пассажирского сидения, всматриваясь в сосредоточенный профиль друга. — И как мой отец нам поможет? — прочистив горло, вопросом на вопрос отвечает наконец Чонгук. — Среди его клиентов больше найдется связей по какому позабытому крикету или в футболе, чем в музыкальной индустрии, — его комментарий не остается незамеченным сидящим рядом на пассажирском сидении Хосоком. — Музыканты обычно люди довольно бедные, и на личных юристов денег не имеют, — он выкручивает руль четырехдверного пикапа сразу у стоп-знака, чуть добавляет газу, с легким ревом заезжая на крутую брусчаточную дорогу, по которой еще десять лет назад во всю ходили локальные Сан-Франциские трамваи, и не только через туннели «Сансет» и «Твин Пикс», где дизельные автобусы попросту не смогли бы проехать, — последняя достопримечательность, что они просрали вместе с великой американской мечтой. — Черт возьми, даже мега-папаша вам не поможет, — уныло протягивает Чимин, пока пикап зачем-то проезжает местную парковку и, чуть ускорившись, все еще продолжает свой путь вперед. — Чонгук, ну тормози! — сбитый с толку, недовольно ворчит Чимин. — Ну тормози уже, ну чего ты? — всех остальных тоже посещает легкое волнительное недоумение, пока машина со скрежетом ручного тормоза резко не останавливается в двух метрах от цепочного ограждения, слабо внушающее доверие. — Ну епт! — Чимина, как и всех остальных, бросает обратно на сидение, пока он не возвращается обратно, чтобы как можно скорее выбраться из машины и залепить оплеуху уже убегающему вдаль вдоль причала Чонгуку. Тэхен запоздало выходит следом за остальными, морщит глаза навстречу закатному солнцу и осматривает припаркованный прямо по-убийственному близко и в духе Чонгука черный пикап. По факту это кастомизированная под большой салон Сиерра двух или трехтысячных моделей, которая досталась отцу Чонгуку, а соответственно и самому Чонгуку (ведь отца он сразу после выпуска из начальной школы видел с каждым днем дома все реже и реже). Жрала эта малыха тоже немало, и дело даже не в бензине — ему не хватит объездить все еще работающие заправки в США, чтобы накормить ее. Последний раз в перерывах от очередных важных клиентов, что он добросовестно защищал, отец лишь странно посмотрел на Чонгука, который каким-то фигом настойчиво отказывался кататься на недавно подаренном ему практичном «Chevrolet Impala» 1978-го года выпуска — тоже четырехдверном, — заместо предпочитая выкатывать задницей из гаража именно эту убийственную машину. Чтобы все в районе знали, что его обладателем является никто иной, как сам Чон Чонгук — гроза местных тусовок и огромная боль в заднице после для всех клининговых компаний в округе. С очередными перебоями с бензином в связи с революцией в Иране, он был готов хоть импортировать его для этого монстра за большие деньги из других стран, плевать старый 91-октановый или уже более современный — низкооктановый, — которым можно было заправить в перерыве хотя бы чертову «Шеврале». Чонгук из необходимости приловчился ехать и на более низких значениях даже на своем здоровенном монстре, достаточно всего лишь подвыкрутить анкерный болт и вращать тумблер с задержкой вместе с тормозным диском. Ребята разбегаются кто куда: Чимин все-таки догоняет Чонгука и, сквозь чужое недовольство, со всей вертухи заезжает тому сзади по затылку. Итан, наблюдающий за всей этой картиной, со смешком присаживается рядом с Чонгуком и Чимином, что уже в секунду переболели и не держат друг на друга зла. Хосок неспешно бредет вдоль, сняв джинсовую куртку и перекинув ее через плечо, рождая миру целую гору скромных азиатских спортивных мыщц через плотно облегающую ткань серой футболки. Неподалеку от их излюбленного места виднеется знакомая вышка, и Тэхену не нужно думать дважды, чем занять себя эти ближайшие полчаса. Пока что он видит отчетливо: нужно унять беспокойные мысли, а еще лучше — утопить их в пучине беспокойного сегодня моря. Вообще обычно никто из ребят не придает значения, когда Тэхен в который раз за этот уже год карабкается на самый верх железного леса, — или как принято в США, скаффинга, — в совершенном одиночестве. Как-то негласно однажды это место стало его излюбленным, его личным, где он мог изредка отводить свои мысли: ведь карабкаться на почти что сто метров вверх — то еще сомнительное удовольствие. Остальные ребята были там, на самой вершине, лишь раз, и лишь Итан и Чонгук умудрились найти храбрости полезть туда и дважды. Тэхен до сих пор помнит, как Чимин в первый и последний свой раз чуть не умер, когда им всем после не самого спокойного путешествия предстояла дорога куда страшнее, чем вверх, и это была дорога вниз. Им с Чонгуком пришлось страховать этого чертенка почти что с двух сторон, пока Тэхен спускался с ним чуть ли не в унисон — по перекладине через три, сильно прижимая и страхуя весом своего тела. Удивительно, но тогда смотреть на воду под собой Чимину показалось куда менее болезненным, чем на бескрайнее голубое небо. Поднявшийся ветер гуляет в волосах Тэхена, развивая и без того натуральные непослушные темно-каштановые волосы. Он делает несмелый шаг вперед, после чего еще несколько смелых — уже назад, — прекрасно понимая, что обязательно струсит, если посмотрит с такой высоты вниз на воду. Он закрывает глаза. Серые кеды мешкают и выжидают, пока их обладатель не сорвется наконец с места и не полетит прямо навстречу зияющей бездне. Похоронив вместе с ними и все остальное. И всех остальных. — Идите все к черту... Лететь вниз с такой высоты на самом деле безумно болезненно. Давление воздуха лезет прямо под штанины, и Тэхен прекрасно ощущает чуть ли не нижним бельем, насколько колкий может быть Калифорнийский воздух в конце апреля. Он летит не больше трех секунд и расстояние чуть больше тридцати метров, но ощущается так, как если бы все было помножено на бесконечность. Едва ли успевает хоть как-то сгруппироваться и упасть хотя бы солдатиком, который тоже мало ему поможет. Не сказать, что сидящие внизу ребята сразу понимают, что сиганул так дерзко и смело вниз никто иной, как сам Тэхен. Кажется, что первый осознает это событие лишь Итан, сидящий с самого края и обстоятельствами повернутый в сторону конструкции, чтобы лучше видеть своих друзей. Он успевает разглядеть лишь немногое: черный силуэт на фоне ослепляющего зрения заката, что летит с расставленными в сторону руками и ногами, как если бы имел в запасе еще восемь жизней. — Е-мое! — вдруг приподнимается он, как только Тэхен пропадает под толщей воды, звонким хлопком ударившись о воду. — Веркаммен как всегда в своем репертуаре, — бросает вслед пенящейся и расходящейся кругами морской воде парень. Кажется, Чонгук тоже переводит внимание с разговоров и обращает свой взгляд сначала на Итана, а после на беспокойную воду, в которую только что кто-то с дури плюхнулся. Он хоть и не видел наверняка, но точно слышал и не мог не заметить что-то неладное боковым зрением. Зато Тэхен переживает самые лучшие моменты своей жизни: умирает и будто заново рождается. Удар о поверхность оказывается таким сильным и болезненным, что ему разом сводит и отнимает ноги, водоворотом утаскивая на самое дно. Кажется, что вся жизнь проносится мимо него. Кажется, что умереть вот так — совершенно не страшно. Кажется, что он познал момент абсолютной ясности и потянул его за собой. Катарсис. Нет, нирвана. Так лучше. Если он выплывет, то обязательно именно так назовет свою группу. «Нирвана». — Он что там, разбился? — первым поднимает пока что игривую тревогу Чимин. Парни бегают неподалеку, словно опасаясь воды. — Уже с минуту, как не всплывает... — Черт... — запоздало понимает всю серьезность ситуации Чонгук. Он моментально привстает на ноги и следом подходит ближе к самому краю, прицениваясь к шумящим внизу невысоким волнам. — Течение еще слишком беспокойное и хрен знает, какая там вообще глубина, — он машинально стаскивает с себя вместе с песочно-болотной рубашкой в клетку черную футболку с нашумевшими еще недавно в панк-роке «Ramones», открывая взору парней легкий подтянутый рельеф торса. Для пока что еще подростка почти идеальный. Следом на асфальт незамедлительно падают темные джинсы свободного кроя и кожаный коричневый ремень, что отзвякивает металлической частью о бетонную поверхность и бликом закатного солнца ослепляет подбежавшего к парню взволнованного Чимина. — Чонгук, не надо, — почти что умоляет его он, придерживая за запястье. Итан тоже останавливается неподалеку и будто бы страхует самого Чимина, на случай, если они все потянутся друг за другом и упадут живой цепью. — Если Тэхен депрессивный придурок и решил разбиться, то не нужно следовать его примеру. — Все будет хорошо, — кажется, что-то подобное они уже все сегодня слышали. И не особо удачно это для них закончилось. Чонгук вновь приценивается к расстоянию до шумной воды, вдыхая морской беспокойный воздух. — Ви, ты полный идиот... — произносит едва слышно и почти что уже про себя, разбивая чужую дружескую крепкую хватку и делая несколько шагов назад для нужного разбега. Сегодня пока еще только он знает, насколько до чертиков Тэхен боится на самом деле глубины и едва ли вообще умеет плавать.
