Requiem for Nirvana

      Знаете ли вы, какого это, когда теплый сентябрьский ветер во всю треплет твои изрядно подросшие за лето волосы? Знаете, какого это — рассекать по сто первой магистрали, что простирается от самого Лос-Анджелеса до развивающегося во всю сегодня Сиэтла? Глотать пыль с потревоженных дорог, ведь сезон дождей еще не скоро заявится на этой территории. Чувствовать, как крошечные пылинки поднимаются с асфальта и со всей яростью наказывают тело, пребольно ударяясь об оголенные участки кожи.       Тэхен знает. В который раз рискует потерять только полгода полученные назад собственные права, если поросюшкам — а именно такое нелицеприятное прозвище закрепилось за копами после протестов в начале 70х — вдруг станет известно, что он не в первый раз уже нарушает допустимые скоростные ограничения для этого места. Но Тэхен спокоен; лишь расслабленно наблюдает за дорогой впереди, словно выучил ее наизусть и готов проехать хоть завтра с закрытыми глазами. Сидящий на пассажирском сидении Чимин внимательно вглядывается в пролетающие мимо низкорослые кустарники, поправляет постоянно сползающие на нос от потока ветра из приоткрытых везде окон темные очки — кажется, слишком круглые стекла купил со слишком хреновой оправой — и неодобрительно крутит головой, едва ли сдерживая смех, когда лежащий на заднем сидении Хосок зачем-то внезапно приподнимается со своего места, чтобы на очередной кочке подпрыгнуть и долбануться со всей силой о потолок салона.       Тэхен знает, что полицаев на этом отрезке сегмента почти никогда не бывает — слишком далеко от местных столовых и закусочных. Знает, что сможет удрать если что на бесхозный пролесок в двух местах на дороге. Как и любому подростку с максимализмом, ему хочется доказать миру, что он чертов непогрешимый и неуловимый Рэмбо.       Вообще мотива так гнать особо и нет, и Тэхен просто в который раз насилует еще неокрепший мотор «Шевроле Монте-Карло», купленный вообще-то недавно его матери заместо старого темно-синего миникупера — у которого еще и без того просевшее дно однажды неприятно так село прямо на парковочный кирпич, — чтобы та могла делать свои дела: по банкам разъезжать или в магазин. Однако, Тэхену бесстыдно хочется врать, что эту машину отец подарил только ему, как немного запоздавший подарок на шестнадцатилетние. Цвета черной вишни, прямо под стать его еще относительно новому Гибсону. Из всех ребят он остался единственным без своей тачки, помимо Чимина, который все равно бы не обрадовался такому подарку — он всегда говорил, что вождение несет большие риски и убивает слишком много его и без того бесценного времени.       — Черт, мелочи нет, — сокрушенно протягивает Тэхен, в хаотичных попытках между вождением нащупать хоть немного мелочи в карманах старых выцветших джинсов. Машину немного кренит на некрутых серпантинах, и Чимин без особого энтузиазма начинает помогать Тэхену ровнее держать руль, пока тот перебирает всякий хлам в небольшом отсеке под магнитолой. — Пить хочется... — он находит без малого двенадцать центов — одну никельную пятерку и семь медных центов — и, привстав немного с сидения, убеждается, что в задних карманах тоже ничего нет. Да уж, на такие деньги особо не разгуляешься: даже мерзкая по вкусу «Шаста» стоит в самом забытом вендинговом автомате уже больше двадцати центов. — Хосок, у тебя найдется мелочи? — тот прямо в лежачем положении принимается ощупывать и свои карманы.       — Блин, похоже я переложил все вчера в куртку... — с удрученной усмешкой заявляет Хосок, не найдя абсолютно ничего. Тэхен убирет протянутую спереди назад в ожидании ладонь и кладет ее обратно на полиуретановый руль. — Куртку оставил, как назло, дома.       — Ну вы молодцы, — комментирует это все Чимин. — Что один, что второй повылезали в наш буржуазный мир без каких-либо средств к существованию.       — У тебя даже занимать ничего не буду, — резко оседает его Тэхен. Чимин показушно-обиженно поджимает губы, потому что давать в долг действительно любит меньше всего. Особенно таким, как Тэхен, что редко свои дружеские задолженности вообще возвращают. — Придется вернуться домой, — он вовремя ныряет в правую линию и заезжает в первый попавшийся выезд с магистрали, чтобы оттуда уже развернутся обратно.       Остатки относительно безлюдной сегодня «дороги мечты» до последнего съезда провожают их редкими мадронами, остистыми соснами и одиноким калифорнийским дубом с желтоватой обгоревшей листвой за долгий сезон засухи в этих краях. Тэхен больше не пытается гнать выше сто двадцати миль, занимая на крутых серпантинах сразу по две линии; заместо он едва ли превышает установленный лимит в семьдесят. В отличии от прагматичного Чимина, что поскорее хочет вернуться домой и приступить к свершению действительно важных в его жизни вещей, лежащий сзади немного романтичный Хосок кажется сегодня слегка удрученным. Вполне возможно тем фактом, что его последний год в старшей школе — ведь он старше всех остальных ребят на целую параллель — должен был вот-вот начаться. Вполне возможно и тем, что он мог пролететь с университетом, потому что в четвертый раз сданный вступительный экзамен «SAT» с баллами чуть больше тысячи давали ему приговор для почти что всех грантов. Оставалось надеется только на спортивную стипендию, вот только заниматься активно спортом после перелома ноги полтора года назад он тоже перестал; поддерживать связи с кем-то, вроде него, что никак не мог помочь чужой великой американской мечте исполниться, никто из его старого круга общения не хотел. А ведь Хосок обещал своим родителям, что исправит их бедственное иммигрантское прошлое, став первым в семье, кто получит высшее образование. Ему так хотелось обрадовать мать, что приходилось буквально одной из единственных женщин на весь штат разрываться между домом и работой сиделкой для всяких противных и совершенно выживших из ума стариков. И отца, что днями и ночами пропадал в автомастерской. Впрочем, и от матери, и от отца Хосок набрался потрясающих умений, что еще не раз могли пригодиться в жизни: руки в быту у него были золотые, да и приготовить семейный ужин не хуже, чем в «Синей Лисе» или открывшемся буквально недавно «Phil Lear's» ему никогда не было проблемой. Разве что на более привычный, корейский манер.       На восьмидесятой магистрали, между Сан-Франциско и Сакраменто, они съезжают наконец в знакомый им всем переулок. Хосок живет чуть подальше, почти что на границе с непутевым черным районом и кучей построенного там недавно субсидированного жилья — ничего другого шесть лет назад его родители с тремя детьми банально не могли потянуть, — поэтому туда переться им смысла не было. Чимин же жил в месте немногим лучше, но все же больше на севере, и оттого совершенно им не по пути. Оставался только дом Тэхена, предательски по-пути, который постоянно выступал стыковочным хабом для много кого из их некогда пятерки: и попить вынести, и под куртку что-то потеплее, не ожидав, что относительно стабильная прибрежная Калифорнийская погода под вечер внезапно опустится.       — Похоже, что кое-кого сейчас загонят домой, — комментирует обстановку Чимин, заметив хлопочущую вдалеке близ приоткрытого гаража Соен, по совместительству мать Тэхена. Тот кривит лицом, без слов соглашаясь с Чимином: пролизнуть в дом, чтобы выгрести хоть немного мелочи хотя бы из стоящей стеклянной вазы со всякой всячиной уже так легко не получится. Сдавать назад теперь тоже бессмысленно — их уже заметили.       — Тэхен, ты зачем опять бензин сливаешь? — окликает его издалека она, когда они уже на более приличной скорости пересекают этот район, делая поворот рядом со своим домом, ибо по ужасному кармическому стечению его родители решили купить его прямо на самой оживленной для пригорода улице, что разбивает эту дорогу на более мелкие проезды, куда впоследствии вообще не заезжает никто, кроме самих владельцев. — Тэхен-а! Кати сюда! — Соен ловко лавирует между разбрызгивающими воду фонтанчиками, все равно успевая при этом окропить немного собственные оголенные ноги.        Тэхену не остается ничего другого, как временно припарковаться на улице прямо перед домом, рядом с мощенной бетонной тропинкой, по которой уже неспешно приближается его мать, прихватив заодно и сверток с недавно брошенными газетами и каталогами местных продуктовых магазинов. Шестицилиндровый двигатель замолкает, а сам Тэхен недовольно, как и подобает подростку в шестнадцать, следит глазами, пока мать не обойдет вокруг машины и не поравняется с ним.       Мать Тэхена немногим старше его самого — кажется, ей самой едва исполнилось семнадцать, когда Тэхен впервые появился у нее в планах. Теперь же, будучи в возрасте тридцати четырех лет, она являлась завидной женщиной, которой доступно было вести домохозяйство этого небольшого по местным меркам, но роскошного для небольшой семьи из троих дома, купленного полностью на еще тогда хорошую зарплату отца Тэхена в далеком 1965-м. Отсутствие каких-либо еще детей, работы и вообще забот после позволило ей неплохо сохраниться, когда даже будучи в таком возрасте, она выглядела на все десять, а то и пятнадцать лет моложе, чем сверстницы и большинство знакомых подруг. Да и странное следование моде конца семидесятых — когда на замену расклешенных брюк и завязанных высоко на пупке рубашек пришла мода на свободные джинсы «Левайс» и такие же просторные майки с красной каймой; кажется, со стороны она вообще мало чем отличалась от собственного сына, даже будто бы одежду они носили на двоих.        — Давай, развози уже всех своих балбесов и возвращайся обратно, — комментирует она, дожидаясь пока собственный сын повернет свою голову в ее сторону. — Привет, Чимин... — тот едва заметно кивает, не снимая очков. — А тебе пора подстричься, обезьянка, — дразняще треплет того за макушку Соен. — Оброс у меня уже как хиппи.        — А может я и есть хиппи? — побеспокоенный, вопросом парирует Тэхен. Чимин самодовольно прыскает, пока хохочущий во всю Хосок продолжает валяться на заднем сидении машины. Мать Тэхена невольно пугается такому неожиданному пассажиру на заднем сидении, потому что издалека ей показалось, что там вообще никого нет.       — Ну вы меня и напугали, бесята! — она игнорирует последующие добрые насмешки и подходит еще ближе на шаг, припадая на колени облокачиваясь о водительскую дверь. Внимательно и по-доброму смотрит прямо в сероватые глаза Тэхена, что под лучами солнца и обилием зелени вокруг, принимают скорее красивый голубовато-зеленый цвет.       — Ну чего тебе еще, мам? — они играют в гляделки. Тэхен не отпускает руля машины. Соен лишь молчаливо улыбается и вновь запоздало треплет того за кучерявую макушку. Со стороны издалека всем бы могло показаться, что она и не мать ему вовсе, а подружка или какая старшая сестра, особенно в этих голубых джинсовых шортиках и парной футболке — на Тэхене сегодня одета почти что та же самая.       — Ничего, — она опускает голову прямо к месту, откуда обычно вылезает стекло, и часть ее длинных, крашенных в темный блонд, волос падает прямо на ноги Тэхена. Она устало зевает, роняет прохладные длинные руки внутрь салона и, недолго пощекотав напоследок Тэхена, наконец отступает. Привстает с двери машины, выпрямляется и осматривается по сторонам, терпеливо дожидаясь хоть каких-либо действий от собственного сына.       Вот только Тэхен больше ждет этих действий от нее. Вообще странно, что он, даже будучи полукровкой, унаследовал такой интересный и редкий набор генов. От корейской матери ему достался только едва заметный эпикантус, да и то только на левом глазу. Хотя нет, кажется, что еще и ладони и форму пальцев Тэхен тоже унаследовал от матери — средней длины фаланги, но при этом довольно длинная и крупная ногтевая пластина. Ну и характер. Похоже, что они с его матерью были слеплены чуть ли не из одного непослушного теста.       — Ты когда собираешься браться за ум? — заботливо спрашивает она. — Чимин-а, — Соен умоляюще смотрит на хладнокровного парня в черных круглых очках, что за все это время только несколько раз едва заметно повернул голову в ее сторону. — Поднатаскал бы его, что ли, все-таки меньше полутора года осталось до его поступления в университет.        — Он хорошо учится только на себя, — вмешивается Хосок, заметив толику обратного одобрения в дрогнущих уголках губ Чимина. Полностью считать всю эмоцию не получается из-за скрывающих глаза темных очков.         — А кто сказал, что его труды останутся неоцененными? — напрямую намекает Соен, подмигивая сидящему — или скорее полулежащему — Хосоку сзади.        — А вот как раз о цене вопроса я не против сейчас поговорить, — снимая очки, заинтересовывается предложением Чимин. Даже позу заметно меняет, будто бы весь во внимании и готовый перейти к условиям сделки.       — Черт, Чимин! — Тэхен неодобрительно толкает того в бок. — Продажный же ты черт! — и все же не без дружеской усмешки.       — Так что, скажем, пяти долларов за одну сессию тебя устроит?        — Мам! — возмущается Тэхен. — Может ему и машину сразу подарим? Как мотивационную выплату?        — Равносильный обмен, ее еще можно продать без сильной амортизации, — соглашается Чимин, встретившись с тяжелым взглядом Тэхена; тот явно не оценил подобной шутки. — Ладно, пять долларов — так пять долларов. Все равно неплохо, — он дружески приподнимает одну ладонь.       — Да уж.        — Приходи в субботу.       — Мм, ну ладно.       Ничего больше. Его мать уже в считанные секунды успевает вернутся обратно на газон, откуда неспешно следует прямо внутрь дома — сзади ведь реально, как девочка-подросток. Уму непостижимо, что такое хрупкое тело с очевидно узким тазом могло девять месяцев вынашивать чужое тело — и не абы кого, а самого настоящего маленького засранца по имени Тэхен! И с довольно-таки здоровой башкой!       — А твоя мать ничего, — засмотревшись, протягивает вслед скрывшейся за дверью девушкой Чимин, — я бы даже спутал ее…       — Спутал бы он, — перебивает Тэхен, заводя двигатель. — Я тебе так физиономию спутаю! — поворотник налево отщелкивает, пока они пропускают проехавшую мимо по дороге машину.       — Ты чего? Не заигрывай с его мамкой… — игриво вмешивается Хосок. — Иначе все чаще будешь топать от своей пафосной школы пешком, или на автобусе, или на пароходе — что там у вас, выпендрежников, чаще всего используют…       — На сверхзвуковом самолете, — поддерживает его настроение Чимин, пока они выезжают на загруженную дорогу прямо за открывшейся недавно фастфудной «Arby’s». — Считай это за комплимент, придурок, — это Чимин через гордость обращается к раззадоренному неуместными подколками Тэхену; тот явно задет и предательски молчит, поэтому Чимин возвращает свои очки на законное место и откидывает голову на спинку, скрещивая руки на груди и блаженно прикрывая глаза.

***

      Юнги никогда не думал, что в пассажирских самолетах так вкусно кормят. Не знал, что сидения авиакомпании «Пан-Эм», летающих из Токио в Сан-Франциско, вообще могут быть такими удобными. Не представлял даже во снах, что облака за небольшим окошком иллюминатора на такой высоте такие нежные, как перышко, и рыхлые, будто творожная сыворотка.       Вообще, Юнги не очень многое успел узнать об Америке со времен, как они впервые переехали в Сеул. В школе они проходили историю основания страны, проходили Великую Депрессию, проходили общую географию. Но Юнги абсолютно не знает ничего о том, какие там люди: как они себя ведут, о чем мечтают, чем живут. Он знает лишь, что там во всю процветает жестокий капитализм и идет политика индивидуальности, совершенно чужеродная для его сознания. Ведь как нужды отдельного индивида могут стимулировать здоровую экономику для всех остальных людей? Это же совершенно лишено какой-либо логики.       И даже сейчас, глотая небольшой крепкой пластиковой ложкой местный приторный ванильный пудинг — единственное, что ему не понравилось из местного самолетного меню, — он не знает ровным счетом ничего про эту самую Америку, в которую летит вот уже без малого двенадцать часов. С короткой технической посадкой в аэропорту Гонолулу, с которого ему открылся потрясающий вид на разбросанные всюду по воде крошечные острова. О финальной снижении высоты только недавно объявили — Юнги бы понял это и без перевода на корявый японский. Самолет роняло в многочисленные облака всю дорогу, но прежде ему не удавалось разглядеть сверкающих островков океана: те то и дело отблескивали на ярком солнце, ослепляя и без того ослепленного немыслимой красотой всего происходящего на такой высоте Юнги.       И, признаться честно, в тот момент еда компании «Пан-Эм» и погодные катаклизмы в небе и на суше волновали его куда больше, чем тот факт, как и зачем он летит сейчас в США. Признаться еще честнее, последнее его доводило чуть ли не до паники, задавить которую он всегда был способен в силу безумно натренированной выдержки, доставшейся ему от родного отца. Паника от прибытия на чужой континент в его системе координат должна была начаться не раньше, чем этот массивный трансатлантический Боинг успел бы приземлиться — это для себя Юнги уяснил железно.       Пока же ему больше было интересно то обилие туристов, что любило последнее время выбирать заодно с Японией курсы и в куда более малоприметную Южную Корею. Не то чтобы южнокорейцы еще могли во всю путешествовать по миру, но запускать к ним таких непохожих иностранцев уже стали довольно давно.       В пролете через несколько сидений на одном ряду с ним громко спал грузный порозовевший мужчина лет тридцати восьми с маской для сна на лице, что весь сверкал перламутром под солнцем из небольшого окошка иллюминатора. Через сидение рядом сидела кроткая женщина-японка с малолетним сыном, который на удивление вел себя совершенно спокойно и воспитано всю дорогу. Сразу видно было, что не в первый раз летел, как впрочем и Юнги, только не на пассажирских — с самого юношества из-за работы его отца Юнги доводилось не раз летать с ним по всему периметру Северного Кенсана на небольших надежных американских поршневых самолетах, вроде «Mustang P-51», которые начали помаленьку списывать из военной авиации и заменять куда более современными реактивными.       — Возвращаетесь обратно после студенческих каникул? — заметив на себе чужой задумчивый взгляд, по-английски интересуется та самая японка.       — Нет английскому, — неграмотно отвечает Юнги, жестом скрестив обе ладони. При этом не забывает и про банальные формальности, вроде опущенной слегка в просящем прощение жесте головы. — Не говорю, — он наконец возвращает голову обратно и внимательно смотрит на то, в какой дружелюбной и почти что родительской улыбке расходится женщина. Не слишком похоже уже на японский менталитет.       — Ты что, в первый раз летишь сюда? — переходит уже на такой неожиданный для Юнги корейский она. И вежливый тон опускает. — Чего ты так глазенки лупишь-то?       — Простите, — и вновь он слегка склоняет голову в ее сторону. — Не думал, что вы говорите по-корейски. Думал, что по-японски только.       — Японцев в США почти никогда не бывает, — объясняет она. — Это я тебе по секрету скажу, чтобы ты не спешил разевать рот там, где это неуместно, — женщина отпускает сидящего на ее коленях сына порезвиться в пролетах, пока сама принимает более удобное положение. — Сколько тебе лет?       — Семнадцать.       — Еще совсем юный, — завистливо протягивает она. — Почему-то настолько привыкла к местной американской молодежи, что посчитала тебя уже студентом на последних курсах.       — Я выгляжу так старше своего возраста?       — Для подростков, что ты встретишь здесь, возможно.       — А какие они?       — Подростки? — переспрашивает женщина, со всем удобством вытягивая руки в образовавшееся свободное пространство между их креслами. Юнги едва заметно кивает, приготовившись слушать. — Ну, они совсем не такие, как в Корее. Более фривольные, общаются со взрослыми наравне, некоторые могут и нахамить. Немного нетерпеливые, — кажется, что не такой нелицеприятной рецензии ожидал услышать от нее Юнги. — Да не пугайся ты так! Еще они обычно более открытые ко всему новому, с ним куда легче найти контакт. К слову, у тебя много друзей здесь? — ее повадки и жестикуляция кажутся Юнги очень чужеродными, как если бы смешавшиеся под натиском разных культур.       — В Тэгу были, но не здесь...       — Так ты из Тэгу? — удивляется женщина, резко перебив Юнги. — Я из округа Кенсан-Пукто, — она с ностальгическим воодушевлением поворачивается в его сторону, и даже развернутые колени в сторону Юнги буквально кричат уже о многом. — Жила там близ военного городка, — она также внезапно замолкает, будто бы ожидая ответного рассказа и от Юнги, но тот молчит, стараясь лишний раз не сболтнуть ничего лишнего. Даже женщине, что очевидно никакого отношения к политическому или военному строю страны больше не имеет — иначе не была бы настолько откровенной. Жесткие реалии его жизни научили его быть открытым, но не открываться полностью каждому первому незнакомцу. Да и знакомым, в общем-то, тоже. — У тебя какие родственники в США? К кому летишь-то хоть знаешь? — родной сын вприпрыжку возвращается обратно и, шепнув что-то матери на безупречном английском, лезет прямо в обуви обратно на свое место, беззаботно всматриваясь в солидный анфас Юнги.       — К бабушке и тете, — на этот вопрос Юнги уже может ответить, хоть и не совсем откровенно: ему приходится подменять детали. Тетя действительно есть, но с ней они совсем не общаются вот уже больше пятнадцати лет, когда та с первой волной укатила заграницу вслед за своим американским мужем, а абсолютно здоровая бабушка действительно уже лет десять как спокойно проживает на территории Бэй-Эрии. — У родителей много работы дома, а она уже не в том возрасте для полетов обратно в Корею. Да и своя жизнь налажена, а у тети там вдобавок своя семья и куча проблем.       — Получается, что ты на две семьи летишь разрываться... и совсем не отдыхать... — сочувственно протягивает она. — Меня, к слову, Юджин зовут, — она ладонью показывает на себя. — А это вот Доюн, в этом году пойдет в подготовительную школу, — добавляет следом, указав на сына, что, немного поерзав, плюхается все же на свое сидение. — По-корейски вообще никак, чертенок, не хочет говорить!       — Мин Юнги, — отвечает парень, вновь склонив голову в уважительном жесте.       — Уверена, что ты хороший мальчик и обязательно поможешь поправиться своей бабушке. — И в школе тебе обязательно должно понравится!       — Наверное, — безразлично соглашается Юнги, почувствовав всем телом неожиданный и довольно резкий толчок: они только что на секунду прикоснулись нестойкими колесами шасси к посадочной дорожке. Самолет парит немного в воздухе, пока не прижимается колесами еще раз и не начинает резко вибрировать, словно готовый разломаться на маленькие части на такой высокой для воздушного судна скорости. Юнги приходится последовать примеру сидящей рядом женщины и ухватиться за спинку сидения, пока мальчик посередине искренне радуется, задрав и прижимая собственное тело выставленными вперед ногами.       Когда успокоившийся самолет медленно ползет на подъезд к гейту, в салоне успевают раздать почти всем какие-то непонятные Юнги бланки. Он внимательно смотрит то на бланк сидящей через сидение Юджин, то на свой собственный, совершенно недоумевающий, как его заполнять. Когда отец по безумно-великому блату раздобыл ему визу студента по обмену — ведь самая популярная виза воссоединения семьи им была недоступна, — то больше объяснял, к какому проплаченному пограничнику идти и что говорить, вроде отказа принимать любые коммунистические агитации на территории чужой страны — по этой теме местное правительство вообще заставило его сдавать чуть ли не целый экзамен и не приносить верность и железную присягу стране, — и как незаметно прятать такие огромные для Кореи суммы иностранной валюты на собственном теле и одежде, на случай если двойное дно в багаже случайно вскроют. Юнги тогда было совершенно дико и непонятно такое внезапно двуличное отношение собственного отца к их родине. Они не жили там плохо, не страдали от страшной бедности. В Тэгу у них был небольшой дом, а в семьдесят четвертом так вообще отцу по военным делами выделили небольшую квартиру в Инчхоне, в которую он то и дело ездил на автобусе или поезде, пока не перевез следом за собой и всю семью, умудрившись устроить Юнги в неплохую частную академию. У Юнги вообще намечалась довольно-таки неплохая и спокойная жизнь, преданная родине, пока отец не ошарашил его заявлением, что им всем надо будет срочно переехать в США. И что проще всего и без лишних подозрений это получится именно у Юнги, пока они с матерью не закончат важные дела и не заявятся следом.       — Давай помогу тебе, — Юджин протягивает ладонь, чтобы прихватить заодно и совершенно пустующий бланк Юнги. — Вот здесь записывается латиницей твоей имя, фамилия, дата рождения, — она отступает вниз по бланку, — вот здесь данные паспорта, — Юнги немного мнется, неуверенный в том, чтобы отдать ей свой паспорт и заместо внимательно смотрит на сложенный в чужих руках синий документ: уже гражданка США. Но Юнги все же на всякий случай выстраивает стену, не доверяя так просто. — Если хочешь, то можешь заполнить сам, — она ручкой тыкает в нужное поле и незамедлительно отдает бланк обратно. — Ниже данных о паспорте идет номер рейса и город, в который прибываешь, — продолжает подсказывать она, пока Юнги спешно вписывает нужные цифры.       — А в самом низу?       — За адресом проживания номер визы, если у тебя такая есть... — осторожно добавляет следом. — Не переживай сильно, если что, то недостающее у тебя спросят на границе и допишут уже там, — кажется, что такое устраивает Юнги, и он тут же перестает что-либо черкать в этот самый бланк, пряча его внутри собственного паспорта, как это сделала прежде знакомая со всем этим Юнджин.       Люди вокруг начинают суетиться, особенно когда слышат, что их багаж поедет по тринадцатой линии, и Юджин тоже, привстав в сидения и доставая из отсека сверху собственные сумки. Зачем-то она следом достает и темно-коричневую плетенную сумку Юнги, ставя прямо за сыном, что норовит поскорее вскочить со своего места и унестись вслед за поехавшими медленным строем к самому выходу пассажирами.       Первое, что замечает Юнги по прибытию и проходу по телескопическому трапу — это огромное количество рекламных постеров. Юнги не слишком знаком с понятием маркетинга, поэтому и не слишком понимает, почему сигареты рекламируют в основном подтянутые девушки в приталенных неоновых комбинезонах. Юнги теряется в потоке рекламы, пока спасительным огнем в потоке спешащих людей выступает Юджин, волоча за собой своего явно никуда не желающего больше идти сына. Они о чем-то агрессивно то спорят, то договариваются на английском, пока мать пребольно не дергает за руку, невольно заставляя сына еще больше капризничать.       Язык у них странный. Юнги пока еще не приходилось изучать английский в школе. Все до сих пор изучают японский, как словно опасаясь повторного вторжения. Как если бы США вообще не оказывало никакого влияния на культурный фон Кореи. В Сеуле же все, однако, было немного иначе. Там английский все чаще входил в оборот, Юнги даже видел пару раз иностранцев, что бродили по местному рыбному рынку. Удивлялся их странному и непрактичному вкусу в одежде. Удивлялся тому, с какой брезгливостью те смотрели на местную рыбу на рынках, как на неведомых чертей в зоопарке. Подумаешь, рыба как рыба.       — Если вдруг будут какие-то проблемы, — уже у эскалатора она отдает спешно написанный на небольшом вкладыше из ежедневника семизначный номер, не забыв вписать в скобках и трехзначный код на случай, если Юнги поедет куда дальше, чем заявил. Как если бы догадываясь, что он мог быть не совсем честен с ней.       — Спасибо, — Юнги понятия не имеет, зачем ему может понадобиться этот номер, но ради вежливости все же по-корейски принимает сей радушный жест.       Они окончательно прощаются близ пограничного контроля, когда их разделяют, и Юнги приходится встать в довольно большую очередь, никак не предназначенную для граждан и постоянных резидентов страны. Юджин и ее маленький сын прощаются с ним по-американски издалека махнув рукой, уже теряясь за приоткрывшейся стойкой пограничного контроля. Юнги выжидает свою очередь терпеливо, хотя и не без нахлынувшей его грусти и тревоги, пока сворачивает листок вчетверо и прячет его в боковом кармане ручной клади. Местные люди действительно разительное отличаются от тех, что он привык видеть в Южной Кореи. Вот только додумать факт того, что это он может сильно отличаться от всех здесь, ему не дает легкий раздраженный толчок кого-то позади него. Юнги разворачивается и, все же идя вперед, подмечает группу шумных студентов, что уже и не замечают и даже не смотрят в его сторону, а лишь угорают с какой-то очередной собственной истории.       Он проходит за стойку и тут замирает, встречаясь со внимательными, хотя и добрыми глазами самого обычного американца — будто бы слизанного с какого Голливудского фильма, что им начали недавно показывать ограниченно в кинотеатрах. Тот протягивает руку, принимая чужой паспорт и прочие документы, и долго всматривается в вертикальный прямоугольный штамп смазанной визы, после чего на фотографию в паспорте, на которой Юнги вообще получился максимально испуганным и непохожим на себя самого в реальной жизни.       — Такой сдержанный, — комментирует по-английски пограничный офицер, вписывая что-то спешным курсивом в недостающие поля формы I-94 и степлером моментально прикрепляя ее оторванную половину в сам паспорт, рядом с визой. Перед Юнги открываются двери в неизвестный пока что мир Сан-Франциско, пока пограничник немым жестом призывает следующих подойти к стойке контроля.       Юнги немного мешкает, получив обратно свои документы. Потому что совершенно не был готов в тому, что эта страна так просто и без единых вопросов примет его. Он смотрит на остановившихся в проходе двух друзей, что тоже не знают, идти ли дальше или остановиться и ожидать, пока Юнги не уйдет. Просто в тот единственный раз, когда он был в Японии, по возвращению его с отцом надолго отправили в комнату для допросов, а сами паспорта продолжительно рассматривали чуть ли не через здоровенную лупу.       — Иди уже давай, парень, — протягивает на абсолютно безупречном корейском пограничник. Юнги невольно вылупляет глаза, совершенно не ожидая, что корейскую речь тут понимают куда чаще, чем он себе это представлял. — Все у тебя хорошо с документами…       — Спасибо, — только и отвечает Юнги, присогнувшись в благодарном жесте и стремглав после вылетев из-за стоек. Вот теперь точно подозрительно!       Зато с этого момента кажется, все точно позади. Или еще впереди. Он переводит дух, осматривает местные знаки и вывески, с трудом читая латинские буквы. Хорошо, что много что дублируется китайскими иероглифами — язык, который он изучал вместе с японским еще в Тэгу. Найдя туалет, который по-китайски с «сишоудзянь» буквально переводится как «комната для мытья рук», он забегает внутрь и, поставив сумку на пол рядом, открывает кран. Прохладная вода неплохо охлаждает руки, после чего Юнги незамедлительно капает часть себе за шиворот, растирая по разгоряченной шее. В зеркало на него смотрит совершенно не спавший взбалмошный чертенок, поэтому он тут же спешит набрать еще больше воды в ладони и зализать хоть немного назад выбившиеся короткие пряди. Короткие для реалий этой страны, ведь на родине даже уже за такую прическу его могли легко посадить в клетку позора и катать потом с глупой наспех приколоченной порицающей табличкой по всему городу с полчаса. Он достает из сумки адрес, написанный его родными на тот случай, если письмо его бабушке не сможет дойти до своего адреса. То, что ловить нужно было желтые машины, он тоже прекрасно знал, потому что в Сеуле было полно уже своих собственных такси, пускай и зеленого цвета.       Забрав с конвейерной ленты свой багаж — небольшой темно-коричневый кожаный чемодан, по большей степени забитый всякой ерундой для приличия и сувенирами-передачками, нежели действительно личными вещами, которых у Юнги попросту нет, — он выезжает из одной зоны, чтобы мгновенно попасть в другую, еще более шумную и оживленную. Он не особо надеется увидеть здесь собственную бабушку, да и не думает, что сможет так легко узнать ее в таком беспорядочном потоке людей разных национальностей. Он обращает внимание на чернокожую пару и мужчину, что встречает свою молодую жену с дочкой. Они кажутся слишком разодетым даже для этой страны: женщина в коротком красно-оранжевом платье и с такими же яркими колготками, с прямыми волосами, спрятанными за толстый ободок. И мужчина, в приоткрытой футболке с длинными руками и немыслимо тесными брюками, расклешенными ближе к обуви на платформе, что делает его, высокого, еще выше. Юнги никогда не видел такой стиль одежды у мужчин и готов был поклясться, что если бы и увидел однажды, то только в разъезжающей клетке нарушителей порядка.       — Юнги? — слышится тихим голосом где-то вдалеке, как если бы ему показалось. Он поворачивает голову на источник звука и невольно замирает. — Юнги, родненький мой! — вскидывает руками бабушка. Юнги с трудом узнает ее — в последний раз он видел ее на фотографии, когда та отправляла им семь или восемь лет назад письмо с открыткой. На ней она была в компании каких-то других аджум, что в цветастых длинных платьях стояли за сверкающими металлическими тележками открывшегося очередного универмага. — Кровиночка ты моя! — она чувственно обнимает того за шею, и Юнги приходится чуть ли не согнуться в три погибели. — Так вырос, что, наверное, уже и родного отца перерос?       — Кажется, что да, — соглашается с ней Юнги, вернувшись обратно в абсолютно вертикальное положение и позволяя родной бабушке получше рассмотреть его со стороны. Он явно не ожидал подобной реакции, скорее ожидал чего-то более сдержанного, но похоже, что заразительный менталитет США подействовал и на нее.       — Такой красивый, солидный, — не скромничает на лестные комплименты бабушка. — Не чета этим глупым современным подросткам!       — Приятно это слышать, — благодарит Юнги, пытаясь вместе и со своим багажом забрать заодно и бабкину авоську.       — И с какими редкими манерами, — та все не может налюбоваться. — Ладно уж, бабка свою сумку и сама может пока еще поносить, — она блокирует попытки Юнги помочь и отходит для этого на шаг в сторону. Они начинают неспешную прогулку вперед. — Кушал что?       — Кушал, — с детской улыбкой отвечает Юнги. — Хорошо кушал.       Они выходят из-за раздвижных дверей, реагирующих очевидно на датчик движения, ведь вряд ли кто-то сидит неподалеку и каждый раз механически раздвигает такие двери, особенно учитывая бешенный пассажиропоток аэропорта. В родном Сеуле в аэропорте от силы бывает не более сотни пассажиров за день, а тут такое количество можно спокойно получить меньше, чем за десять минут. Его взору открывается безумно шумная улица с сигналящими повсюду такси: по большей части перекрашенные в желтый цвет квадратненькие «Checker Marathon», разбавляемые изредка куда более современными и обтекаемыми «Plymouth Fury» и «Ford Galaxie». Такие дизайны машин Юнги пока еще не видел в Южной Корее, потому невольно засматривается на подъехавшую неподалеку такую одну, из окон которой уже сигналит местный латиноамериканец, приняв нескрываемый интерес Юнги за откровенную просьбу и призывая запрыгнуть скорее внутрь.       — Мы на автобусе! — кричит ему самодовольно бабушка, и тот, недовольно мотнув головой, отъезжает еще немного вперед в надежде на более щедрых белых клиентов. — Пойдем, Юнги, наша остановка — вот там, — она согнутой с сумкой рукой указывает на развернувшийся только что из ниоткуда забавный автобус-гармошку — таких Юнги тоже никогда не видел. — Доедем может не с ветерком, но зато за куда более разумные деньги, чем все эти цыганские такси, что обдирают тебя втридорога или могут вообще выбросить посреди дороги, если не заплатишь им наперед.       — Здесь все так жестоко? — не перестает удивляться увиденному Юнги. — Мне соседка в самолете тоже говорила, что здесь не очень воспитанные сверстники.       — Ты ей, надеюсь, ничего лишнего о своем отце не натрепал? — проигнорировав его комментарий, не на шутку пугается бабушка.       — Не натрепал, — заверяет ту Юнги, пока они не доходят до самой остановки, откуда уже садятся на еще готовый стоять полчаса в ожидании других пассажиров просторный рейсовый автобус.       — Вот и молодец, — они проходят немного вглубь, пока не присаживаются на раскиданные вдоль на островке сидения, чтобы Юнги было легче отставить в сторону свой чемодан. — Доедем до центра города, оттуда пересядем на локальный автобус до моей квартирки, — продолжает зачем-то объяснять ему она. — Потом обязательно покушаем. И отдохнешь хорошенько!       Юнги доброй улыбкой кивает ей в ответ. Хотя, по правде говоря, его все же больше интересует, как долго он сможет здесь придержаться и как скоро завоет волком, мечтая поскорее вернуться обратно на родину. Признаться честно, это безумно суматошное и сложное для понимания США его пугает теперь куда больше, чем все те крутые пике, что они вытворяли изредка с отцом в воздухе на старых и таких же американских Мустангах. И если любой другой южнокорейский подросток был бы в эйфории от увиденного и еще предстоящего, то интровертный склад ума Юнги всегда кричал о другом: о тихом местечке, где он сможет размеренно отвести свою душу. Прямо как в любимом и таком понятном ему с рождения Тэгу.