1993

      Микела сгребла несколько монет, лежащих на корпусе-шляпке, в ладонь и пересчитала улов по одной, прильнув спиной к стеклу кабинки таксофона, облачённого в алюминиевые ленты. Мимо, как стрелки часов, шаг по шагу шли офисные работники в дорогих костюмных брюках, обмениваясь с зеркальным близнецом из соседнего здания потайным знанием о расписании обедов. Компания молодых готов разбила их чёткий стан — тяжбы и грохот цепей, какой-то бедный клерк влетел в них и разлил на рубашку кофе. Он, всё же спешащий присоединиться к стае, тихо выругался и протиснулся следом за пожилым мужчиной с китайской хохлатой на руках. Фигуры в чёрном скользили вперёд, подобно всадникам, ведущим умирающих кобыл к черте реки. Девушка наблюдала за всем с бесстрастным выражением скучающего в клетке тигра-людоеда. Офис, выстукивание сигнала SOS на заляпанной клавиатуре. Будь она нормальной, ходила бы на работу, как остальные. «Донна Роза» в трёх кварталах отсюда, дразнит пышными юбками неискушённого молодожёна. Какой удивительный выбор маскота для владельца-гея. Обеденный перерыв — в кафе, в термосе — водка тоник. Микеле ни с кем не приходилось делиться.       В те дни за ней ухаживал молоденький красноволосый музыкант. Однажды он сводил её в кино на немой чёрно-белый фильм, они напились, и он лишился с ней девственности прямо на диване матери, окружённый турецкими подушками. Здравствуйте, миссис Зеппельт. Здравствуйте, скалка и кнут. Где он теперь? Наверное, женат на скучной библиотекарше и возит на автомобиле B-класса свою тройню на балет, футбол и в кружок рукоделия каждый вторник, изредка позволяя себе час-два в компании гитары, пока его серый чулок не вернулся домой с очередной историей об испорченной молодёжи. Ему самому, должно быть, не больше двадцати. Университет он так и не закончил. Знать не знал, что такое мефедрон, и всегда в молчаливом восторге слушал как Коломбо тихо напевает что-то, куря на скамье в саду. Павле она никогда про него не рассказывала. Богам и дела нет до смертных. Какая разница, чем полон мир земных удовольствий? За столом олимпийцев — дева-воительница, на поводке у ног — рыдающая горгона. Эгида украшена головой её сестры, и горькие слёзы, мешаясь с кровью, распускают в море кораллы.«Дай сил нам, и мы всё подомнём под себя».       Вращалась сансара дискового аппарата — линия размыкалась плохо, и ей пришлось трижды набрать номер перед тем, как звонок всё-таки соизволил пройти. Далеко отсюда их прихожую сейчас разрывал перелив домашнего телефона на подставке с зазубринами от отцовского перочинного ножа.       Она перестала приходить. Поначалу это было не так заметно — дни неизбежно вырастали в ночи, погода портилась, прохожие кутались в дублёнки. Исчезли мелки на кофейном столике в холле, в стенку под маяту заката никто не выстукивал «Эй!» кровавым тенором. Коломбо украла в книжном календарь, и страницы облетали тягостным шорохом. Девочки и след простыл.       Пав-лик. Два слога, град лезвий. Восемь лет по линейке, Геше-Микела-Павла. Туда-сюда, туда-сюда. Наслаждения юности. Когда-нибудь ей тоже исполнится двадцать три и умудрённая дарами третьего десятка итальянка, верно, позволит посадить себя на цепь.       «Какие сигареты ты куришь?»       «Какие придётся».       «Странно. Пахнешь-то одними и теми же».       Она запоминала с жадностью, присущей пытливому уму подростка. Не просто ощупывала — сжимала, будто в предвкушении собственного ужаса от побега только что попавшегося в капкан животного. Трофеи ей нужны были целиком — поглотить, навсегда оставить в себе. Сделать своим, спрятать в шкатулку, забитую телами предыдущих жертв. Самое дорогое сокровище. Любящий тюремщик, затягивающий на шее ожерелье-петлю. «Ты ещё ребёнок». Две пары голубых глаз — заплаканные, строгие.       Девочка обнимала руку Микелы, та ворочалась, поглощённая кошмаром. Дикий плющ-оберег, змеёй пробравшийся в постель. Стопы в земле, пол в росписи из мокрых следов незваного припадка. Вся из облаков пены, она в безопасности. Мокрым платком Геше умыла ей лицо, сама взбила подушку, нашла свежую майку. Сидя на немощном, обездвиженном теле в одном белье, Павлик боролась с чем-то необъяснимым. Ровное дыхание рассеянно прерывало монолог сплошь из глаголов. Она провела по лицу флорентийки пальцем, очертила нос и щёки. Под одеяло её спугнул скрип, донёсшийся откуда-то с улицы. Спящая Венера, безвинное чудовище. «Что плохого в том, что мы всегда будем вместе?» Одержимость цветёт ярче любви. Законно ли ревновать чужое? Скольких жизней стоит одна попытка навсегда что-то изменить? Коломбо старалась никогда ничего не обещать. Если она вдруг умрёт, её заветы и клятвы повиснут в воздухе, как застрявшие в паутине листья. С такой страшной высоты их будет уже не снять, с восьмого круга не дотянуться. Мироустройство по Данте ей виделось чем-то взаправдашним всё чаще. Здорово, когда боль разложена по полкам — каждому своё.       С самого начала Войтех был прав. Чтобы вновь куда-то прийти, нужно сдаться. Павлик хотела заставить её соскучиться. Что она слышит вместо собственного голоса, когда наступает ночь? К ноге Микелы прибился голубь, жадно клюющий чей-то порванный чек. Коломбо-Коломбо. Птичий род, слоги-удары маленького сердца. Будучи глубоко в раздумьях, она не заметила, что её приветствовал отец.       «Полные щёки или скулы?»       «Скулы», — Микела свесила голову с софы, закинув ноги на стенку. Франц прикинул пропорции по ту сторону провода. Они висели на телефоне с завтрака. Мальчишка вслепую рисовал её портрет.       «Жаль! Мне наоборот нравятся щекастые». Его будущая жена — аккуратный костыль, на который можно опираться впятером. Юбка в пол, аккуратный пучок. Сто пятьдесят семь сантиметров. Миниатюрная бомба. Коломбо абстракцией плыла в безвестности. Таких молодых мечтателей у неё ещё не было.       — Пап.       — Как ты, капитанша? — беспокойное шуршание, плохо скрываемое за улыбкой. Он всегда улыбался. Свадьбы, поминки. Потерявшая смысл карусель нот. Абеле заранее знал ответы на все вопросы, свои и чужие. С лёгкостью угадывал реплики. Пьесу, видно, скоро поставят. Непременно поставят. Мёртвые в первых рядах.       — Вспоминала «Донну», — девушка пнула бумажный стаканчик, попавшийся под носок кроссовка. — Как Сарти справляется? Вопросом на вопрос, уродливый вальс. Отец знающе помолчал, размышляя над ответом.       — Переживает. Молчит, но переживает.       Она вздохнула.       — Ждёт?       — Все ждут. Ты знаешь, что тебя всегда здесь ждут. Я и мама. Она — в меньшей степени. Но по ней и не скажешь. Ей есть, что сказать.       Естественно. Вселенная схлопнется в день, когда у Ракеле не найдётся для дочери слов. То же станется с итальянкой, когда ей захочется к ним прислушаться. Робби, Робби, Робби. Совсем скоро дом окажется задушен его гадким именем. Блуд и наркотики, это болото ему, вылизанному призовому щенку, не переплыть.       — Я встретила кого-то очень особенного, — отговорка пьяного подростка. Итальянка крепче сжала трубку, будто это добавляло её словам серьёзности. «В этот раз всё по-другому. Ей пятнадцать». Сирены, заявления, одиночные камеры. Всего лишь цифра — но Микела разучилась считать.       — Опять? — в его голосе не было слышно ни капли удивления. Люди приходили и уходили, подобно зажигающимся на небе звёздам. Разница лишь в том, что звёзды хоть кого-то приводили в детское восхищение. Сначала супруга, потом — бутылка. Голый лучший друг. Его пугающий молчаливый муж. Радуга, подтяжки, флаги. Ему только и всего нужно было, чтобы публика самозабвенно хлопала в ладоши.       — Ага, — слов Коломбо не хватило. Они помолчали ещё пару минут.       — Когда ты приедешь? — он мог бы прямо сейчас вытащить из кармана рубашки блокнот и превратить любопытство в искусство. Вместо этого Абеле терпеливо постукивал пальцами по деревянной панели, спрятанной за детскими фотографиями дочери. Снова в школу. Микела в его огромных отполированных туфлях преодолевает расстояние от прихожей до зеркала. Лягушка на пьедестале-ладони. Неудачный кадр с мячом, уносимым в море волнами. Мужчина вдруг почувствовал себя очень старым.       — Наверное, никогда.       Выбор есть всегда. Она свободна. И к чему эти бесплодные попытки привязать дырявую лодку к мостку, мечтающему о смерти во благо набережной? Осушить озеро, подготовить почву, построить парковку. Абсорбент с метлой гонял по ЖКТ спирт. Коломбо провалилась в чужой омут, к груди прижимая погнутый щит. Весь мир вращался. Или вращалась только она?       Родительская гордыня кроется в убеждении, что намёками вымощен путь в пряничный дом, плавящийся изнутри теплом печки. Внутри ведьма заживо ест детей, на столе ножи и отвёртки в крови-глазури. Это не её мысли, но ей бы только услышать голос, так часто вплетающий ужасающие картинки лентами в чужие косы. Мистер Святоша, латынь и четыре урока — корзинка-сейф с отравленными яблоками, заботливо уложенными друг на друга симпатичной горкой. Микела-Микела, а для чего тебе такие красные глаза? Соседний номер опустел, постояльцы гостили в животе у волка. Охотник вышел на неё не с ружьём, но с книгой.       Дабы избежать «почему?» итальянка выстрадала продолжение фразы, потерявшееся в гудке пронёсшейся где-то машины. Абеле всё понял и без него.       — Stammi bene.       Береги себя. Больше он ничего не добавил. Он — её отец. Он никогда не клал трубку первым и каждый разговор с годами становился всё короче и короче. «Трус», — пронеслось у неё в мыслях, Коломбо еле удержала вздох. На родине раздавались короткие гудки. Из будки она вышла, придерживая дверь какой-то странноватой старушке. Остановка через дорогу. Не море перейти.       Море. Она отчётливо помнила момент, когда упала в воду, ускользнув от внимания матери, увлечённой тем, как ярко блестели её кольца в солнечном свете. Камнем её швырнуло ко дну, пришлось закрыть глаза — соль щипала, шипела, маленькое тело в панике размахивало беспомощными руками, неловко изображая движения опытного пловца. Вода обожгла горло и больно сжимала лёгкие. До последнего ей не верилось, что это конец — так сильно флорентийка никогда ещё не жмурилась, представляя, что постепенно обретает над ситуацией полный контроль, пока мозг бьёт по тревожным кнопкам. Всплеск услышали не сразу. Ракеле до последнего притворялась, что ожидает чуда. Набегу потеряв повязанный вокруг плеч свитер, Абеле перекинулся через борт, чтобы вытянуть к дочери руки. Сердце его попеременно то останавливалось, то вновь начинало биться словно птица, потерявшая рассудок, о стекло окна, и в груди, когда он прижал к себе мокрую, продрогшую Микелу, зияла чёрная от крови рана. Она не знала, как нащупала в судороге его ладонь, как фуражка опустилась ей на макушку. Абеле смотрел на неё ожившим мертвецом. Его единственный ребёнок. Крест Господень. Если бы сейчас он мог сделать то же самое — он бы сделал. Она же заставляла его просто смотреть. Ад актёра — становление зрителем. Занавес. Цветы летели в надгробный камень. Stammi bene, stammi bene.       Возможно, вместо отца стоило набрать Гавела. Павла говорить с ней точно не стала бы. Идея казалось вполне осуществимой и, Коломбо не питала никаких иллюзий на этот счёт, заманчивой. Автобус в двадцати минутах. Хватило бы на разговор. Она ещё раз глянула в сторону таксофона — улица позади была пуста. Запутавшийся в ножке кованой скамьи пакет трепетом перед холодом изображал порывистое дыхание. Клумбы с мёртвыми цветами стояли на площади ведьминым кругом, зрительно отделяя её от остальной пешеходной зоны. В центре памятник какому-то мудрецу из прошлого века смотрел на девушку исподлобья, книгой указывая вперёд себя, будто ожидал от неё оправдательной реплики.       Она моргнула — один раз, два. Чёрно-жёлтый автобус со скрипом остановился у знака. От неё убегал какой-то смущённый немец, бросавший вслед извинения. Верно, он врезался в Коломбо, пока она рассматривала расписание. Молча она сунула водителю мелочь, не пересчитывая. В салоне уже сидело четверо сонных пассажиров.       — К другим новостям… — ведущий рассказывал о чём-то невероятно озабоченно. Десятки погибших. Х расстался с Y и на следующий же день был замечен в N вместе с Z. Институт исследования тёмной материи приглашает на лекцию с представителем парижской Политехнической школы. Пятёрка самых популярных треков за последнюю неделю. «Томас Андерс родился в 1963 году…» Ещё тридцать лет — и на свет появилась Микела. Пиво — депрессант. Курение вредит Вашему здоровью. Прямо сейчас они все могут слететь с моста в бесконечность и никто не станет её искать. Самое страшное состоялось. «Поговори со мной», — умоляла Микела. «А о чём с тобой говорить?» — качала головой Михаила. О чём говорить друзьям? О чём им принято общаться? Друг — опасный зверь. Друзья оставляют раны глубже, чем многие любовники. Нет хуже тайны, чем та, что даже другу не раскрыть. У Микелы не было друзей. Только Павла. Потом — только Войтех. Кто угодно, но не друзья. В зеркале она — миссис Зеппельт. Пародия примеряет фату оригинала.       Выбирают, Коломбо и Франц, кухонный гарнитур — только она, он и труп его серого чулка; вот он, разлагается в кресле-каталке, в первом ряду на их свадьбе, которую они планировали до мелочей годами, на которую позвали кучу гостей и из которой всем обещали раздуть слона, точно огромный воздушный шарик — пока не лопнет. Он лопается, повсюду рассыпаются конфетти. Они в волосах, на кончике носа, на коленях у покойной, разинувшей сломанную челюсть, готовую сейчас же отвалиться и слиться с лепестками белых лилий на пурпурном коврике, выстланном для молодожёнов. Так Клитемнестра встречает богов. Гнев тремя ударами секиры опускается на тело. Благоверная запуталась в сети и оказалась изрублена, как рыба под своим убийцей на базаре. Микела тряхнула головой, чтобы мысль выпала у неё из уха. Как можно желать смерти тому, кого не существует? Он мог и не жениться вовсе. Может, он гей. «Я тоже», — с интонацией оглашения приговора заключила она, прислоняясь к стеклу. Автобус немного тряхнуло, и она больно ударилась виском.       «Сто раз говорила, не ложись на дверь», — мать с укором смотрит в зеркало заднего вида, ловко управляясь с рулём. Маленькая Коломбо от обиды, но тихо потирает ушибленную щёку. Ракеле много работала и рано вышла замуж. Потом ещё. И ещё, и ещё, и ещё — поступательные движения, пеньюар, букеты. Написала увольнительную, подписавшись жидким золотом, и больше никогда не просыпалась раньше восьми. Работа. Может, стоит найти работу? Вернуться в «Донну», валять дурака за прилавком, будто ничего не было. Но конечно же было — об этом помнит весь Берлин. Она возвращается к нему в объятия только тогда, когда больше нигде не находится свободного утешительного угла. Написать Войтеху, закинуть в стирку майки, потратить последние деньги. Ей стоило бы убить себя, чтобы всем вокруг стало стыдно. Это её идея или уже его? Или Геше? Кто из них ненавидит её больше? Забыла свою остановку. Будут, конечно, ещё магазины. Будут ещё странные девочки и скучные жёны. Вниз по улице очередной храм голодного потребителя. Какая прелесть. Поесть она забывала всё чаще и чаще, словно прощалась постепенно с физической оболочкой, которая не давала ей существовать в состоянии неосязаемого чуда. Чудо, чудо. Однажды так назвал её Криштоф, и итальянка, будучи совсем ещё ребёнком, затаила на него страшную обиду. Человек за фотоаппаратом, почему ты такой и откуда? Почему твои дети такие же, если ты — мужчина, а у мужчин не бывает детей, только ошибки? Откуда у тебя муж, влюблённый в отца «чуда», откуда руки?       Стекло повторно привело её в чувство. Микела сделала над собой усилие, чтобы встать. Серость плавно перетекала в череду цветастых логотипов. Десять, двадцать, тридцать процентов. В витринах — ряды, башни, пирамиды. Она представила, как врезается в них тележкой с диким хохотом. Как падает в одной футболке в соседский бассейн. Как спит на крыше у открытого окна в комнату Марти. Всё в её снах по сравнению с реальными событиями светится ядовитым неоном. Наяву всё тяжелее заглядывать живым и мёртвым в душу. В мире Микелы только два сезона — зима и лето, хотя каждой тусклой вспышкой апатии она приближалась к тому осеннему безумию, что очаровывает странников рыже-бордовыми переплётами сени.       Мать уже в водолазке, Лука во флисе пробует себя в мастерстве крокета, нелепым молотком выгоняя шары в живую изгородь. «Какие скучные у англичан игры», — Робеспьер курит трубку на балконе, ладонью прикрывая кольца из белёсого дыма, чтобы не напугать мачеху пороком. Микела покачивается на стуле рядом. Ей жарко. Ей очень-очень жарко. «Ракеле хочет, чтобы я наконец женился», — юноша снова заводит эту шарманку. Коломбо заранее знает, что стоит ответить, но решает промолчать. «Папа не в восторге», — он становится смелее, выдыхает увереннее. Ещё бы ему быть в восторге — отдать свою нимфу сыну? Сюжет дешёвой мелодрамы. Как-то неправильно, ведь жизнь каждому дана бесплатно. Лука жаждет обожать. Робби слишком похож на его бывшую жену — светловолосый, упругий, кареглазый; федора на макушке и гольфы под шорты. «Алиссия, он не может быть моим», — так он сказал, приняв младенца на руки в роддоме. Она, в объятиях пота, смущения и стыда, откинулась на подушку, подставив флуоресцентному раю своё тело, только нежно ответила: «Конечно твой». Её портрет на пакете с молоком, двух билбордах и бесконечной линии остановок. «Не может быть моим». Прощай, Алиссия. За искренность родителей дети платят социальным сиротством. В Америке Робеспьер жил с бабушкой и передачами о пропавших без вести. Отец только ненадолго согласился забрать его в Италию. А потом пришла Ракеле. А потом пришла Микела.       Водитель посмотрел на неё в зеркало заднего вида. Это стало неким немым сигналом к действию — ей срочно нужно двигаться вперёд, пока время не выгнало её на конечную. На выходе Коломбо запнулась, и спешащий зайти внутрь мужчина сочувствующе протянул к ней руки, чтобы поймать. Реабилитировалась итальянка без капли достоинства, едва не оставив в полурастаявшей горке снега обувь. Круглосуточный продуктовый. Невероятная удача. Ей не хватало подводки и безумных цветов шарфика, чтобы выдать в себе предсказуемый беспорядок. Евклидова геометрия европейской столицы: кофе, булочки, бетон и мусор. Где-то Микаэла причёсывается и подаёт манекену-менеджеру перчатки. Михаила невесомым кошмаром парит в темноте. Их с Марти дочь. Их с Лукой дуэль-танец, завёрнутая в атлас. Мать и отец, пропасть без дна. Простых Микел больше, чем любое выбранное конечное их множество. Скрип снега, стыдливый шорох. Угрюмая кассирша, пробившая букет укропа.       — Guten Tag.       — Zahlen Sie bar oder mit Karte?       Коломбо вытерла ноги о коврик. «Спасибо за покупку! Ждём Вас снова!» Что будет, если поздороваться с мерчендайзером? Такое немецкое слово, совсем не похожее на «товаровед». Молодой парнишка с длинными волосами, лицо в россыпи прыщей. Серёжка в левом ухе. На выходных он смотрит ужастики с друзьями в видеосалоне на углу. Павлик любила придумывать незнакомцам жизни, приписывать им вариации собственных фантазий. Родители неоднократно отмечали её талант к сочинительству — только такого хватило бы на целую расу космических существ из враждебной воронки.       — Вам что-нибудь подсказать? — он обратился к ней, всем видом демонстрируя, что на этот вопрос может быть только один ответ — «нет», но и то потому, что за отёком не мог разглядеть её лабильной картинности.       — Nein, Danke, — девушка сдержанно кивнула.       — Я говорю по-английски.       — Я тоже.       Они оба потупили глаза, пару секунд заглядывая в растерянность друг друга, подобно смущённым наготой подросткам. Он накурен или немного пьян. Она просто очень устала. Невероятно устала.       — Wie heißt du?       — August.       Erhaben. Ehrwürdig. Священный. Величественный. Он был похож на юного Иоанна Крестителя в фартуке с логотипом младшей сестры Ашана.       — Und du?       — Michela.       Ми кмо элохим. Подобная Богу. Никто не равен Ему. Архистратиг со сломанным солнечным копьём. Гримёрка в лилиях. Два огня в отражении на глади фонтана в окружении живой изгороди.       — Божественно, — прыснул со смеху подросток.       — Das ist nicht lustig, — обиделась флорентийка.       — Ты еврейка?       — Нет. Ты?       Август, имитируя выполнение рабочих обязанностей, поменял местами макароны на полках. Ракушки в левый ряд, бантики в правый. Закон и порядок. За ракушками — бантики, за бантиками — ракушки. Кошмар немца из анекдота. Юноша улыбнулся, довольный собой. В магазине играла песня Tiamat.       — Тоже нет. Хотя не знаю. Всё сложно. Надо, чтобы мамка была еврейкой, да? — он почесал пародию на щетину в притворных раздумьях. Который час?       — Моя мамка сука, а не еврейка, — Микела покрутила в руках банку горошка с соседнего стеллажа. Август отвлёкся на её нервные движения.       — По тебе видно.       — Grazie.       Приветственный перезвон, издаваемый входной дверью, перетекал в дикий протяжный лай. Уже не существовало разницы между «там» и «здесь» — Коломбо хотелось бы присесть, обняв колени. Голову с плеч. Мысли и тело, бескрайняя пепельница. Нужно было поесть. Привести себя в порядок. Прекрати плакать, выше нос. Улыбка, улыбка, тёплый «привет».       — У тебя есть сигареты? — у неё заурчало в животе, и Коломбо спрятала голод в вопросе.       — Я не курю, — покачал головой парень. — На кассе есть.       Честность и воля, сжатые кулаки и уродливая стрижка. Прыщ на носу. Кассета в переднем кармане рюкзака. Ей так нравится жить. Почему она не нравится жизни? Почему ей так больно?       — Я потом зайду.       Ей некуда деть эту боль.       «Как ты понял?» — она выдохнула Чеху в лицо, спрятанное за ширмой каре. Гавел улыбнулся вопросу. Первая щетина. Очень болит живот.       «Просто знал, — он забрал у неё самокрутку, сжал её между пальцами, — а ты?»       «А я?»       «Как ты поняла?»       Она пока ещё ничего не поняла. Ей едва ли исполнилось достаточно лет, чтобы что-то понимать. Так она ощущала себя на протяжении всего пубертата. И после тоже.       «Там нечего понимать на самом деле, — Войтех снова посмотрел на неё. Почти по-доброму. Будто ему не было всё равно, что случится дальше. — В США с этим намного хуже».       «А зачем туда ехать?»       «Папа говорит, большие деньги. Но когда был он, а когда я?»       «Когда был он?»       Он отвернулся. Это не стратегия. Ему просто надоело говорить загадками.       «Давно. Даже до Фелисити, наверное».       «Деметрио не прикалывает, когда ты её упоминаешь».       «Всем не угодишь, — Чех пожал плечами. — Пойдём в дом».       Дом. Дом и память. Сколько можно забывать? По скидочным рядам она побрела назад к выходу. Бог в макаронах. На пачке хлопьев. На колпачке из картона на голове у ребёнка, носящегося в отделе игрушек. У него лицо уставшего кассира. Он всё помнит. Он всё забыл. Микела постепенно растворялась в мириадах причин, по которым счастье недоступно обычному человеку. Чёрно-белое кино, она — в роскошном платье. Геше рядом. Геше что-то ей говорит. Словно во сне; она в ресторане, посетители-шарики, Павла в смокинге, Войтех — в тройке. Как во сне, только лучше. Только это — не кошмар. Не для неё, для новостных источников. Тройка-тройка. Он, крестик и Антоний. Синяки на коленях, он молится без остановки на фотоальбом со слипшимися от их общего прошлого страницами. Коломбо ему завидует. Завидует ремню его отца, воскресной школе, вере во что-то естественное: грех, поцелуи в висок, выстрелы в небо. «Не сутулься». Она нервно выпрямилась. Рядом никого не оказалось. Автоматические двери медленно закрылись у неё за спиной.       «Тебя это не бесит? — итальянка натянула шапку на затылок. Павла недоумённо кивнула на нечто невидимое перед собой. — Ну типа… они так медленно открываются… Типа тебя и нет вовсе».       Активистка усмехнулась, уходя вперёд:       «Есть ты. Где-то точно есть».       Где-то точно. Но не здесь.       «Догоняй».       Через какое-то время Коломбо перестала обращать внимание на дату в календаре. Количество пропущенных стремительно сокращалось. Снег некуда было деть. Похоронные венки падали за шиворот Дарио Пасторе. Никто не умер, но с тем же успехом она могла бы. Стать прозрачной. Она никого не жалела, и никто не жалел её.       Ей вспомнилась ночь выпускного из старшей школы. Голые спины в объятиях болеро, уродливые матери, похожие на сахарные фигурки, плавящиеся в фонарных отблесках, их толстощёкие дочери, вспышки цифровых камер, редкая «мыльница» в руках у учителя начальных классов.Главная красавица параллели была в «свежем» платье, ещё с биркой. Забыла снять в ночь перед сборами, всё расчёсывала редкие пряди и думала, что чудеса случаются. Атлас фантазийно мялся с каждым движением её бёдер, она накинула на плечи шаль и кивнула Марти, поднимая бокал. Тот повторил её немой тост, инстинктивно прижимая Микелу к себе поближе. Её, конечно, не приглашали. К этой чести тернистый путь лежал сквозь экзамен, закономерность вполне объяснимая. Итальянка отстранилась, чувствуя вымученность разворачивающегося представления, и отправилась в сторону беседки, которую спешно покидала растрёпанного вида пара таких же выпускников. Альма-матер извергнулась поздним пубертатом и закрылась на капитальный ремонт через полтора месяца. Коломбо с трудом переваривала духовную пищу.       Промысл божий — на коленях в кустах за свёрток и зажигалку. Юноша танцевал с королевой — белозубой дурочкой в слоях свадебного торта заместо юбок. Ровные резцы-колышки забора. Каждую субботу она играла в теннис и читала Сапфо на скамейке у стадиона. Школьники кружились под ритмичный ремикс. Она работала руками, пока не почувствовала ладонью жидкое тепло. Остаток ночи Микела лежала в траве, пытаясь дотянуться до звёзд. Спика в Деве, её кратная альфа. Spīca virginis, колос Пшеницы. Флорентийка держала её между пальцев, игриво перекатывая указательным бело-голубые лучи и не понимая, откуда у неё столько времени на прошлое. Фото, календари, запертые на чердаке живые манекены. Каждый день она благодарила голову за терпимость к своим недугам безумства. Только влюблённый или святой способен на такой подвиг ангельского терпения. Ещё чуть-чуть и она начнёт думать и говорить как Войтех. Есть как Войтех. Дышать как он. Только вот жить как Войтех ни у кого, кроме него самого, не получается.       Назад Коломбо шла пешком.       Каждые несколько дней её тянуло вернуться к полупустым прилавкам — и она возвращалась. Август старательно заполнял их стеклянными банками, привлекательными упаковками, простыми углеводами. Подросток смотрел на гостью как бы сквозь. Двенадцать часов ада. Двенадцать часов ублажения потребителя.       — Здесь нельзя курить.       Она убрала зажигалку.       — Что на этот раз? — Август пригладил непослушную прядь, вопросительно наклонившись над итальянкой. — Ты никогда ничего не покупаешь.       — Неправда. Я беру на кассе чупа-чупсы.       Он усмехнулся:       — Процент продаж мне так и так не капает.       — Найди работу получше.       — А ты?       — А мне и так прекрасно. Просто восхитительно.       На его лице промелькнуло подозрение.       — Что? У меня что-то в зубах застряло? — Микела широко открыла рот и провела языком по ряду желтоватых резцов. В зубах у девушки ничего не было. Завтракать с утра она не стала. — Только честно, ага.       — Нет, ничего, — Август отмахнулся от этой мысли как от облака перегара. — Просто.       — Просто что? — Коломбо отвернулась к мутной поверхности обзорного зеркала, висящего над ними. Датчик движения открывал и закрывал турникет в такт движений её таза.       — Просто забудь.       Он взялся понаблюдать за ней с пару минут, словно ангел-хранитель, готовящийся к спуску на землю, с которой поднял уже десяток тряпичных кукол без чувства равновесия. Микела всё покачивалась и покачивалась, глядя уже далеко не в зеркало. Ещё чуть-чуть и она оставила бы на нём смазанный отпечаток помады. «Я здесь. Я живая». Болгарский перец по акции — путь к искуплению. Весы самообслуживания в лапах Анубиса. Вперёд-назад, вперёд-назад. Флорентийский маятник на столе у тирана. Август на коне и с щитом мчался навстречу благородству, топча изумрудного змия.       — Ты не голодная?       Вопрос выдернул её из бездумного раскачивания.       — Я для тебя слишком старая.       — Я не об этом.       — Удиви меня.       Микаэла хищно облизнулась. Коломбо испуганно тряхнула головой. Сладкий, глупый мальчик. Принеси нам шампанского, Марти. Будь умницей и покажи гостю, где оставить пальто, хорошо?       — Пойдём.       — Пойдём.       Чех не запомнил в точности её слов — ему нечего было ответить и он молча продолжал наблюдать за тем, как набирается в ванну вода. Она оказалась ледяной. Он со вздохом встал, чтобы посмотреть бойлер. Микела с несвойственным раздражением тряхнула головой и осталась стоять на своём месте. Девушка никогда не задала бы тот самый, странный и страшный вопрос, который волнует скорее Павлу, нежели её («Ты меня вообще слушаешь?»), но сохраняла все признаки лопнувшей от волнений в рутине хризалиды. Выползла оттуда всё та же гусеница, только изуродованная прерванным перевоплощением.       — Я тебя слушаю.       Плечи флорентийки расслабленно опустились. Войтех постучал по баку, будто бы боясь по неосторожности разбудить зверя. Насыщенного, ярко-красного цвета свитер в рубчик свисал с его тощей фигуры. Он никогда не носил этот цвет — слишком бледен в контрасте.       — Ага.       — Не начинай. И подержи фонарик.       — Подержишь фонарик?       Щелчок переключателя в темноте. Морозный воздух больно пощипывал щёки и губы. Они были в подсобке, ведущей в сырой переулок, куда ночная смена выбивалась подышать и покурить, покурить и подышать. Микела неуверенно взяла его, с усердием поддерживая иллюзию трезвости. Август последовал вперёд, огибая нестройные стальные ряды, ломящиеся от коробок — часть была открыта, но её содержимое так и не увидит прилавков. Флорентийка всего на секунду задумалась о судьбе товара, который никто никогда не купит. В действительности, конечно, столь тривиальное для неё не представляло интереса, как и вопросы масштабные.       — Успеваешь? — донеслось откуда-то из глубины помещения. Она отставала и снова нагоняла подростка с одинаковой скоростью. Предчувствие умоляло её повернуть назад.       — Угу.       — Если отстанешь, то не заблудишься, конечно, — он тряхнул фонариком, — но зачем, когда можно всё сделать сразу? Мне так говорит отчим.       Отчим-Всё-и-Сразу. Удивительный посторонний в конусовидной шляпе с мудрым советом внутри. Коломбо пару раз позволяла себе пофантазировать о том, что было бы, будь Ракеле шустрее и изысканнее. Мягче. Попросту лучше в том, чтобы вовремя вытолкнуть из-под висящего в петле отца табуретку. Она — в четвёртом классе, Лука — в красивой машине везёт падчерицу на школьный маскарад.       Когда они вышли наконец на улицу, Микела плотнее укуталась в шубу из мурашек. В переулке оказался всего один фонарь, угрюмо свисающий со стены соседнего здания из тёмно-коричневого кирпича. Август повернулся к ней всем телом, спрятав за спиной руки. Она почему-то была уверена, что ладони у него потные, а сердце вот-вот вырвется из груди. Или это были её ладони и её сердце? Ядрёно-жёлтый свет обжигал зрачки-стекляшки. Юноша прокашлялся:       — Об этом не принято говорить вслух, но…       «Но» я — серийный убийца. Я гей. Я люблю маслины больше оливок. Однажды я украл банку пива и булочку. Стоп. Банку пива? Булочку?       «’Украл’».       — Ты на что намекаешь? — фыркнула итальянка. Жалость заиграла в собеседнике новыми красками: на радужке, в уголках губ, между бровей. Он протянул ей свёрток. Полупрозрачный пакет с логотипом магазина с перевязанными ручками. Тяжёлый.       — Просто возьми.       Стал бы хороший мальчик расставаться с такой ношей?       — Просто?       — Просто.       Просрочка. Почти. Яблоки с голубым налётом тёрлись одно о другое. Рядом торчала вялая зелень. Подношение Деметре. Не убий.       — Ладно, — она приняла дар нехотя, с отвращением. Разворачивать не стала, и он принял эту реакцию за естественное стеснение. Он её спас. Какой добрый дурачок.       — Тебе больше не нужно воровать.       — Ага.       — Разве не здорово?       — Супер.       — Тут хватит на неделю.       — Волшебно.       Они оба замолчали почти одновременно. Улыбку Августа было слышно в одиноком беззлобном смешке. Он, верно, решил, что она скромница. Она по-своему заключила, что он идиот.       Коломбо покинула его так же беззвучно, как закончила разговор. «Не сдавайся!» раздалось ей вслед, чарующе-прекрасное, бесхитростное, звонкое. Европейская щедрость и гнилой базилик. Мальчишка вернётся домой сегодня, закинет шапку невесть куда, торопясь рассказать нарезающей томаты матери о победе над голодом и бедностью.       Павле не нужно больше протестовать, а Войтеху хвататься за лезвия. Отец в экстазе трезвости бьёт по струнам. Мать перестала носить убогий кашемир. Весёлая воронка разродилась погибшими. Выжившие парадом шествуют за покойниками — смерти тоже больше нет. Ты лучше всех. Человек-солнышко. Человек-август. Так она напевала, цепляясь взглядом за полураздетых обителей метро. Два шага — целая марка. «Тут золото, смотри», — и Микела раскрыла перед незнакомцем пластиковый мир, залитый до краёв лизергином.       Волшебно, думалось ей, просто волшебно. Cнежинка сладко таяла на обложенном языке.