american dream

Проведя довольно продолжительное время в компании самого себя, я напрочь забыл, каково это — обидеть человека неосторожно брошенной фразой. Такое случалось со мной с завидной регулярностью, но всякий раз оборачивалось для меня полнейшей неожиданностью. Трудно пересчитать, сколько моих приятелей обрывали со мной любые связи потому, что я был с ними чересчур груб, но проблема заключается в том, что я сам не замечаю, как грублю им. Я просто пытаюсь вести беседу, не скрывая своего отношения к обсуждаемым теме или предмету, выражаю свои мысли максимально точно, без утайки и увиливания. Никогда в жизни я не пытался намеренно кого-то оскорбить. Просто как-то так выходит, что выражения мои оказываются излишне экспрессивными для них, людей с тонкой душевной организацией. После перепалки с Тайлером я впервые почувствовал себя как-то неправильно. Не могу сказать, что считал правым его, а не себя, но, наверное, это был единственный за всю мою жизнь случай, когда я по-настоящему почувствовал, что мог бы выразиться несколько иначе, подобрать слова более нейтральные, тем самым избежав конфликта. Несмотря на непродолжительность нашего с ним знакомства, меня озаботило, что он мог обозлиться на меня. Может, это потому, что Тайлер с самого начала показался мне дружелюбным парнем, от природы не способным сердиться, а теперь, увидев его в таком состоянии, мне показалось, что я отпер запретную дверцу. С момента, когда Тайлер выбежал через входную дверь кафешки и исчез за углом дома, прошло по меньшей мере секунд тридцать, и всё это время я молча стоял, тупо глядя в пространство перед собой. В какой-то момент я отмер, встрепенулся, будто пробудившись ото сна, и огляделся. Тут и там посетители поворачивали на меня головы, с осуждением во взглядах, и перешептывались. Я криво улыбнулся, поспешно извиняясь перед подошедшей официанткой, всучил ей в руки купюру достоинством в пятьсот рублей и тоже направился к выходу. Словно в тумане, я слабо толкнул дверь и просочился между ею и косяком, оказываясь в рыжеватых лучах склоняющегося к закату солнца. Я поднял голову к небу и зажмурился, почувствовав жжение в глазах от ударившего мне в лицо света, и, круто разворачиваясь, пошёл в направлении, противоположном тому, которое избрал мой новоявленный братец. Всю дорогу до дома я провёл глубоко погрузившись в собственные думы, полностью ограничившись от воздействия внешнего мира. Даже забыл оплатить проезд в автобусе, благо, кондукторша — невысокая пухленькая женщина лет сорока пяти — боязливо потянула меня за рукав, вернув на мгновение в реальность. Я не помню, как добрёл до своего подъезда, не помню, как, словно на Эверест, взбирался по лестнице до своей площадки, и не помню, как отпер дверь в своё обиталище. Единственное, что осталось в моей памяти с той дороги домой — гнетущее ощущение неправильности всего происходящего. Не таким образом должен был закончиться сегодняшний день, голосило моё сознание, не на такой ноте должны мы были разбежаться с Тайлером. С тяжёлым сердцем я кое-как снял с себя уличную одежду, облачившись в домашние штаны и футболку, и, пройдя в зал, плюхнулся на диван, устремляя взор куда-то в потолок. Мне уже приелись комарами гудящие в голове мысли о том, что я — распоследняя скотина, не достойная общества разносторонних личностей, сродни Тайлеру, что я заслужил тот образ жизни, которым довольствуюсь сейчас, и прочее, и прочее. Я пытался отмахнуться от них, и на какое-то время у меня получалось переключиться на что-нибудь другое, вроде того, с каким оправданием завтра явиться на работу, или как дожить до конца месяца, не двинув коньки с голоду. Но в конечном итоге на место моих обывательских размышлений всё равно заявлялись выводы о самом себе разной степени паршивости, из раза в раз погружая меня в пучину самобичевания. Меня также раздражало понимание того факта, что в состоянии критической подавленности я пребываю из-за человека, который, в общем-то, никоим образом меня не волнует. Ну, по крайней мере не должен был волновать. Сейчас-то я понимаю, что меня просто тронули его до смешного наивные намерения по воссоединению разлучённых братьев, и я просто проникся к нему уважением и некоторой симпатией, но столь стремительное развитие событий, как то билеты до Америки, просто-напросто напугали меня. Однако тогда я не мог этого понять по причине эмоциональной ограниченности. Я никогда не испытывал к людям особо тёплых чувств, так, бывало, разве что, что с кем-то мне было комфортно вести разговоры, но радость дружбы оставалась для меня чем-то недосягаемым. За неимением какого-либо опыта на поприще межличностных отношений я и не мог дать определения чувствам, обуревавшим меня. Придя домой часов в семь вечера, я залипал в потолок ещё часа два чистого времени. Каждый мой сосуд будто залили бетоном, и было очень трудно пошевелить затёкшими частями тела. Я с трудом перевернулся на бок, уткнувшись лицом в диванную подушку, потом перенёс вес тела на другую половину туловища и, увлекаемый импульсом, скатился с дивана на пол. Не без усилия поднимаясь на ноги, я подвигал конечностями, разгоняя по ним кровь. Серые мысли никуда не делись, нет, но природные позывы сильнее желания разлагаться. Посетив уборную, я глянул на часы: было около девяти вечера, может, чуть больше. Я решил, что лягу спать пораньше, чтобы на этот раз уж наверняка встать вовремя и успеть на работу. Только я собрался претворять свой план в жизнь, как мой телефон, смиренно молчавший с самого утреннего разговора, вдруг затрезвонил. Звонок оказался такой неожиданностью для меня, что я аж подскочил на месте, а вниз по спине сбежал целый табун мурашек. Я отыскал телефон и ошарашенно всмотрелся в экран. Какие могли быть сомнения в том, кто мог названивать мне? Но меня поразила не настырность звонившего, а скорее сам факт случившегося звонка. Я хорошо помнил выражение лица Тайлера, когда он прощался. То самое не поддающееся описанию выражение, поселившее во мне стойкое ощущение опасности. Я также довольно отчётливо помнил его настораживающие последние слова: «Так просто ты от меня не отделаешься». Был ли этот звонок воплощением его предостережения? От внезапно нахлынувшего на меня нежелания даже прикасаться к проклятому мобильнику я содрогнулся, но поспешно взял себя в руки. Мужик я, в конце концов, или нет? Каким бы ни был мой проступок, я должен с достоинством вынести любые упрёки в свой адрес. По крайней мере, похоже, что Тайлер единственный из моих знакомых, кто решил выяснить отношения до конца, а не обидеться и исчезнуть из моей жизни. Или стереть меня из своей собственной?.. - Д-да? — я ответил на звонок, но голос мой предательски дрогнул. Никогда на моей памяти ещё не случалось такого, чтобы моё самообладание подводило меня, однако за последние сутки, проведённые под натиском американца, уже не единожды я позволил своим эмоциям явить себя миру. - Лев? — тон Тайлера показался мне не то недовольным, не то обеспокоенным. Во всяком случае, моё имя он произнёс с некой паузой, будто не верил до конца, что я ответил. - Он самый. Хочу расставить все точки над «ё» сразу, пока ты не начал рыть мне могилу: виноватым я себя не признаю и всё ещё считаю, что ты гр- - Помолчи, пожалуйста, — резко бросил Тайлер. В его голосе не было холода или злобы, но прозвучало это столь требовательно и беспрекословно, что я не мог не подчиниться. Посему я послушно замолк. Тайлер тем временем продолжил: - Я хочу спросить тебя кое о чём. Я надеюсь, ты дашь ответ предельно честно. Я угукнул в знак солидарности с его условием. - Скажи, Лев, ты счастлив? Я моргнул. Не такого развития диалога я ожидал. - Что в твоём понимании «счастлив»? Доволен ли я своей жизнью или… - Есть ли в твоей жизни что-то, ради чего ты просыпаешься каждый день? Мыслью о чём живёшь, зная, что оно стоит того, чтобы побороться за это? Вопрос Тайлера поставил меня в тупик. Я никогда не задавал себе этого вопроса сам, и вряд ли задал бы когда-нибудь в будущем. Возможно, я намеренно избегал его, страшась своего ответа. Но теперь у меня нет такого варианта, как «отклонить вопрос». Я пообещал отвечать правдиво. - Нет, Тайлер. Я несчастен. — молчание на противоположном конце подсказало мне, что собеседник ждёт пояснений. — Каждый день я просыпаюсь с одной мыслью: «Поскорее бы этот кошмар подошёл к концу и я проснулся». Изо дня в день я проделываю одну и ту же рутину, каждый день вижу не одну сотню лиц, но все они сливаются в бесформенную однообразную массу. Думаю, у меня пропал вкус к жизни. Всё теперь кажется таким… безрадостным. - В таком случае, может, есть в этом городе или в России что-то или кто-то, что удерживает тебя? Может быть, что-то, из-за чего ты готов приговорить себя к загниванию в однообразности и унынии? — Тайлер говорил размеренно, мягко. У него получалось обволакивать в безобидную оболочку вопросы, скрывающие за собой далеко не самый безобидный подтекст. - Нет, — ответил я практически не раздумывая. Да, думаю, даже если бы я и поразмыслил над этим вопросом, я бы всё равно в итоге дал отрицательный ответ. У меня и в самом деле не было кого-либо или чего-либо, что удерживало бы меня на месте, погрязшим в рутине и безысходности. - Тогда почему ты так воспринял мой подарок? — в интонации Тайлера, как мне показалось, просочилось отчаянное недоумение, пускай и выраженное очень слабо. Не хотел демонстрировать мне, сколь сильно его это задело? - Я, кажется, уже объяснил. Это странно, братец, — последнее слово я произнёс практически издевательски, как бы в насмешку надо всем творившимся диалогом. Я до сих пор хочу вернуться в тот момент и отвесить себе звонкую, хлёсткую затрещину, потому как это было самым отвратительным и грубым жестом, какой я только мог совершить по отношению к Тайлеру. Даже зная его не один год, я до сих пор не могу с уверенностью сказать, почему он не прервал нашу беседу уже тогда. - Странно, ты говоришь… Но ведь ты сказал, что моя причина, по которой я хочу общаться с тобой, тебя устроила? Разве это не твои слова? - Причина общаться — безусловно! Но не тащить же меня под таким предлогом к чёрту на рога… Я не знаю, что ты из себя представляешь и можно ли мне тебе доверять. Я знаю тебя всего несколько часов. Пойми ты уже наконец, Тайлер, ты не можешь на ровном месте врываться в жизнь человека и так стремительно её искажать. - По-твоему, я похож на маньяка, который ворует людей из разных стран для каких-нибудь своих извращённых целей? Или, может, я похож на безумную фанатку, которая готова на любые поступки, чтобы завоевать кумира? Скажи же, Лев, что именно мешает тебе просто довериться мне? - Я уже сказал, я не знаю те- - Знаешь! Мы с тобой братья, Лев. Ты наверняка точно знаешь, как поступал бы сам. Я твой брат, потому мотивы мои будут схожи с твоими, и моральные принципы будут схожи с твоими! Может, мы и не родные, но в нас течёт одна кровь. Это гораздо более сильная связующая нить, чем тебе может показаться. Я осёкся и притих. Как бы мне ни было тошно признавать, но выводы Тайлера казались мне абсолютно справедливыми. Пускай я и в самом деле знаю его всего ничего, но многое в его поведении я посчитал схожим с тем, как вёл себя в детстве, когда ещё учился в начальной школе. Как-то так вышло, что у Тайлера были некоторые мои черты, хотя большую часть из них я утратил с течением времени. Я точно мог сказать, что у нас с ним были одинаковые упрямство и упёртость, и мы оба не стеснялись выражаться. Понял я это, разумеется, только после того, как Тайлер указал мне на наши возможные сходства. Своим умом я бы никогда не смог до этого дойти. - Я звонил твоей маме не так давно, — вновь подал голос Тайлер, так как я умолк окончательно, погрузившись в рефлексию. — Рассказал ей про то, что хочу свозить тебя к нам в гости. Она сказала, что хочет, чтобы ты наконец перестал ходить, словно в воду опущенный, - эту фразу он произнёс, повысив голос, словно цитируя мою мать, - и хоть немного повеселел. И она сказала, что если эта поездка поможет тебе развеяться, то она поддержит всё мероприятие. - Тебе обязательно было это делать? — кисло поинтересовался я, чувствуя непонятное давление в груди. Мне как будто стало труднее дышать: воздух не стремился покидать лёгкие. - Хе-хе, конечно. Я подумал, что мнение мамы окажет весомое влияние на твои решения, — поделился со мной своими предположениями Тайлер. — Лев, я не знаю, что для тебя значит весь этот разговор, но… для меня он значит в сотню раз больше. - Что ты хочешь этим сказать? — я не понял его странного выражения про значимость. - Твоя мама сказала, что ты никогда особо ни с кем не дружил. Это правда? -…Правда. - нехотя признал я, проклиная маму за болтливый язык. - Я и сам-то, веришь или нет, не самый контактный человек. У меня есть хорошие приятели, возможно, некоторые из них достаточно близки, чтобы подходить под определение «друг», но… Я всегда думал, что для того, чтобы назвать кого-то другом, нужно что-то большее, чем... - тут Тайлер замялся, судя по звукам, отнял трубку от головы, и сквозь шорохи я уловил недовольное ворчание на английском, слишком неясное, чтобы понять его, - чем... хорошее время (имелось в виду времяпрепровождение?) с человеком. Мои приятели были добрыми, весёлыми ребятами, и я по-своему их люблю, но они не могли в полной мере заполнить моё одиночество. В моменты нужды их порой не оказывалось рядом, и когда я остро нуждался в их поддержке, они словно исчезали. Появлялись тогда, когда я сам разбирался с делами. Я не мог делиться с ними чем-то сокровенным, личным, хотя и был уверен, что дальше нашего диалога мои тайны бы не вышли. Просто не чувствовал, что готов рассказывать им про себя то, что не красит меня. Я был одинок, хотя вокруг меня всегда хватало людей. А когда я узнал, что у моей тёти есть сын, который мне погодка, то понял, что вот он, мой шанс наконец-то понять, что значит — иметь брата, но больше понять, что значит — иметь верного друга. Именно поэтому для меня так важно, чтобы всё не окончилось прямо здесь, в этом разговоре. Для тебя, может, ничего существенно не поменяется, но я потеряю себя. Странное давление в грудной клетке всё нарастало, пока я слушал, как Тайлер открывает свою душу передо мной. Передо мной, человеком, который всегда среди людей слыл самым чёрствым сухарём из существующих. Я не мог понять, почему он это делает, и почему я чувствую себя, как святой отец, перед которым исповедуются, и эта блядская тяжесть в груди!.. От переизбытка эмоций, которые не умещались в мой довольно скудный реестр оных, я ощутил, как зажгло глаза. Моргнув пару раз, я почувствовал собравшуюся в уголках глаз влагу, и быстро смахнул крошечные, не успевшие вобрать в себя больше жидкости, капли. Только этого не хватало. - Лев?.. — я услышал голос Тайлера словно издалека, не сразу осознавая, что он взывает ко мне. Я стряхнул с себя наваждение, негромко шмыгая носом. - Извини, я отходил. Знаешь, Тайлер… — я силился подобрать слова, которые бы смогли в должной мере выразить царившую у меня на душе бурю. — Ты умеешь убеждать, — только и смог выдавить из себя я. - Ты это серьёзно? — строго спросил Тайлер, и я словно бы увидел, как он нервно стиснул кулаки. - Да… пожалуй, что серьёзно. Может, я сегодня просто в хорошем настроении, — попытался отшутиться я, хотя вообще-то мне было на редкость гадостно. - Я… Ты… Ты же понимаешь, что я тебя не заставляю? — осторожно спросил Тайлер, на этот раз с некоторой тревогой. - Да, понимаю. Я до сих пор не знаю, что и думать, но в чём я уверен наверняка, так это в том, что ты чёртов божий одуванчик. Как жив-то до сих пор остался? - Я не знаю… — Тайлер, казалось, растерялся из-за моих последних слов, и я нехотя хихикнул. Бесценным было наблюдать, как этот дэнди, минуту назад являясь воплощением серьёзности и уверенности, теперь не ведал, что сказать. — Если ты согласен принять моё предложение, то… Может, скажешь мне свой адрес? Утром я заеду за тобой на такси и мы поедем до аэропорта. - Мне казалось, рейс только послезавтра? - Да, но… - Тайлер замялся, — …я столько ещё хочу наверстать. Мы можем снять номер в гостинице при аэропорте и подождать самолёта там. - Я, в принципе, со всем согласен, но есть одно «но»: правильно — «при аэропорту». - Да? — Тайлер смутился пуще прежнего, и теперь настал мой черёд чувствовать себя самым серьёзным, а его — страдать. - Да ладно, со всяким бывает, — ободрил я его, подавляя приступы хихиканья, и назвал свой адрес. — Что ж, если уж мы всё обговорили… Тогда до завтра? - Мхм, до завтра, - как-то глухо промычал он, но, помолчав мгновение, собрался и отчётливо произнёс: - Точно, до завтра! — этот выкрик был самым радостным из всех радостных выкриков, что мне довелось услышать за свою недолгую жизнь. И от него у меня почему-то потеплело на душе. Я, сам того не заметив, чуть улыбнулся и, пожелав брату спокойной ночи, завершил вызов. Проговорили мы с Тайлером, как оказалось, двадцать минут, хотя по ощущениям пролетел целый час, а может, и того больше, и теперь я чувствовал себя измождённым, но, воистину, счастливым. Подобного чувства умиротворения на душе я не испытывал очень, очень давно. Разве что в самом далёком детстве, когда меня окружала по большей части мамина забота. И теперь, тяжело опускаясь на кровать и кладя телефон рядом с собой, я просто сидел, наслаждаясь этим практически незнакомым мне ощущением.