My boyfriend is a scientist

Оливер носит прямоугольные очки и черную водолазку, но Барри считает, что без очков ему было бы значительно лучше. И без водолазки, кстати, тоже. — Все решает наблюдатель, — говорит Оливер, раскрывая перед собой книгу, и осторожно выравнивает уголок — дурацкая привычка загибать уголки страниц вместо закладки. — Роль наблюдателя ключевая, он остается жив во всех экспериментах. Кто будет продолжать эксперимент, если наблюдатель мертв? Какой будет результат эксперимента? Неизвестно. Это решает наблюдатель. Это его эксперимент и его восприятие, и на этом строится все остальное. Оливер переписывает короткие тезисы в свою тетрадь из книги; Барри, подпирая голову рукой, смотрит, как его рука сжимает ручку и движется по странице, выписывая буквы аккуратным ровным почерком; Барри скользит взглядом по его закатанным рукавам черной водолазки, по плечам и предплечьям и останавливается на венах; и он думает о том, что еще он может сделать этими руками. — В квантовой физике есть теория о квантовом самоубийстве, — продолжает Оливер и переворачивает страницу своих записей. — Согласно этой теории, у тебя есть заряженный пистолет, который ты приставляешь к своему виску и стреляешь, и в момент выстрела вселенная расщепляется на две: ту, где ты жив и пистолет дал осечку, что равняется примерно одной тысячной процента, и ту, где ты умер. И так до бесконечности. Для тебя пистолет всегда будет давать осечку, ты всегда будешь находиться во вселенной с одним тысячным процентом, потому что кто-то должен продолжать эксперимент. Как только в твоем эксперименте появится наблюдатель, второй человек — произойдет выстрел, но только для него. Он останется во вселенной, где ты выстрелил себе в голову; ты же снова перенесешься в ту, где произошла осечка. Оливер тянется за своей чашкой, но кофе еще горячий; он ставит чашку обратно на блюдце. Барри приподнимается на своем месте, опираясь на стол локтями, подается вперед, ближе к его чашке, и, не сводя с него взгляд, дует на поверхность кофе. Оливер смотрит на него из-за своих прямоугольных очков, и по его лицу ничего невозможно понять. — Существует вселенная, где это не помогает моему кофе остыть, — говорит он. — Ты точно говоришь о кофе? — игриво спрашивает Барри. Оливер листает свои записи. Его тетрадь вся исписана ручками разных цветов, формулами и символами; Барри ничего не смыслит в формулах, но знает, что Оливер читает ему те части, которые обведены в рамочку — это основное. — До определенного момента, назовем его решающим, объект находится в суперпозиции — это когда объект пребывает сразу во всех возможных состояниях. В примере с котом Шрёдингера, например, это момент, когда экспериментатор еще не открыл коробку; для него кот одновременно и жив, и мертв. Это суперпозиция. Именно наблюдатель решает, какой результат будет у эксперимента. С того момента, как ты закрываешь коробку, и до момента, пока она не открыта, ты больше не знаешь, в какой именно вселенной ты пребываешь — где кот жив или где он мертв. Оливер снимает очки и протирает стекла салфеткой; его лицо намного, намного красивее без очков, и Барри не может заставить себя отвести взгляд. Он скользит взглядом по его лицу и представляет, как покрывает его хаотичными поцелуями — от век вниз по щекам до губ, до щетины: втягивать в глубокий поцелуй и обхватывать его лицо ладонями, притягивая ближе. — Допустим, у тебя есть пистолет, — говорит Оливер и надевает очки. — И ты приставляешь его к моему виску. До момента, пока ты не выстрелишь, мы находимся в суперпозиции. Мы оба не знаем, будет ли выстрел или пистолет даст осечку; мы даже не знаем, решишь ли ты вообще стрелять. Это, скажем так, перекресток, на котором мы останавливаемся, пока движение не будет продолжено. В тот момент, когда ты принимаешь решение, суперпозиция исчезает, а вселенная расщепляется на ту, где твое решение принято, и ту, где ты передумал; та вселенная, где решение принято, в свою очередь делится на другие — где пистолет дал осечку и где ты меня убил. И так до бесконечности. Барри изображает пистолет двумя пальцами; он приставляет его к виску Оливера, а потом проводит подушечками пальцев по скуловой кости, вниз по щеке, до уголка губ и очерчивает их контур; Оливер смотрит в его глаза. — Я бы не решился выстрелить, — признается он, чуть надавливая пальцем в уголок губ Оливера, словно надеясь заставить его улыбнуться. И Оливер улыбается. — Почему? — спрашивает он. — Мне нравится тебя слушать, — говорит Барри. — Кто еще будет рассказывать мне столько всего интересного? Оливер разглаживает страницы раскрытой книги, глядя на него, но не отвечает. Когда Барри только заинтересовался им, Айрис спросила: «Это, конечно, достаточно очевидно, но... что ты в нем нашел?» И Барри ответил — сделав вид, будто серьезно размышляет над ответом: «Мне нравится его... большой интеллект.» — То же самое с котом. Есть кот в ящике; вместе с котом в том же ящике находится ядовитый элемент. Если радиоактивный атом распадается, это приводит к отравлению кота. Если атом не распадается, кот остается жив. До открытия коробки кот пребывает в суперпозиции — он одновременно и жив, и мертв. Наблюдатель определяет результат, когда открывает ящик. Значит, — думает Барри, — существует вселенная, где мы переспали. Где все мои намеки достигли результата. Я определяю результат. Я определяю, что мы переспали. Отлично. Эй, физика, а как теперь сделать это реальным? — Роль наблюдателя настолько велика, что, грубо говоря, объект существует в суперпозиции, пока ты на него не смотришь. Если я сейчас напишу фразу на листе бумаги и дам тебе, но скажу не смотреть на лист, то лист будет в суперпозиции. Надпись может быть в центре, в углу, сбоку, перевернутая, написанная задом наперед или вообще на обороте листа. Там может быть написано все, что угодно. Ты не узнаешь, пока не посмотришь. Надеюсь, — думает Барри, — ты напишешь «поехали ко мне». — Все объекты, — повторяет Оливер, — пока ты не смотришь на них, находятся в суперпозиции. Даже луна. Барри опускает взгляд в свою чашку и представляет себе в суперпозиции тело на расстоянии вытянутой руки от него. Обнаженное. Странно, что Оливер так интересуется физикой, а не, скажем, богами Древней Греции и Рима; неужели ему не интересно узнать, от кого из богов ему досталось такое тело? Мысли как будто бы повышают температуру его тела; Барри яростнее помешивает кофе. Оливер настолько поглощен физикой квантовой, что даже не замечает физики, которую Барри не против ему предложить. Они оказываются у Барри дома; Оливер сидит на его кровати, листая свои записи, но все так же не понимает происходящего, словно каждый раз, как он оказывается близок к догадке, вся вселенная расщепляется и переносит его туда, где он ничего не понимает. Его интеллект безупречен. Как и его тело — культурный шок! Барри кусает свои губы, сидя рядом с ним, — и думает о том, что не прочь кусать его. — Есть еще эксперимент про две колоды карт, — говорит Оливер. — В одной из них все карты красные, а в другой — одни тузы. Каждый раз, когда выпадает карта, ты можешь сказать, из какой она колоды, но как только тебе выпадет красный туз, случится пересечение колод... Барри не выдерживает; Барри вырывает тетрадь у него из рук и отбрасывает в сторону, а потом обхватывает его лицо ладонями и смотрит в его глаза — прямо за стеклами очков, которые бы он тоже с удовольствием снял, чтобы ничто не мешало целовать это красивое лицо. — Расскажи по памяти, — тихо говорит он. Оливер теряется. Барри целует его в шею, запуская руки под его одежду — давно пора было перехватить инициативу! — и мысли Оливера путаются в его голове, будто кто-то стряхнул все формулы и тезисы из тетради прямо в его голову и теперь там была мешанина из разноцветных ручек, символов и букв. — Если ты знаешь, сколько карт в каждой колоде... — говорит он и сбивается; рука Барри расстегивает ремень его брюк. — Если ты знаешь... ты можешь посчитать... — К черту тузов, — бормочет Барри, перемещаясь поцелуями по его лицу. — К черту карты. К черту все это. Барри чувствует его руки на своей спине, скользящие вниз до его поясницы; они сжимают его талию и крепче притягивают к сильному, красивому телу, о котором он фантазировал столько ночей; так сильно, что он теряет дар речи. Оливер отвечает на поцелуй; у его губ вкус божественной молитвы и знаний, которые невозможно объяснить словами, и Барри чувствует себя так, словно наконец дорвался до того, чего хотел. — Есть вселенная, где мы продолжаем изучать физику, — говорит Оливер, чуть отстранившись. Барри утягивает его за собой на кровать и ложится так, что оказывается под ним; он наконец-то снимает с Оливера очки и оглядывает его прекрасное лицо. Может ли квантовая физика объяснить существование чего-то настолько прекрасного? Вряд ли. — Это как раз то, что мы делаем, — отвечает Барри и тянется, чтобы положить его очки на прикроватную тумбочку. — Это тоже физика. — Не квантовая... — Мне больше нравится эта вселенная, — перебивает Барри и, когда Оливер снова открывает рот, кладет пальцы на его губы, заставляя его замолчать. — Не вздумай сказать, что она разделяется на две части. Оливер улыбается. — Так и есть... — Я совершенно точно останусь в этой. Извини, я предпочитаю практику. Барри целует его подбородок и шею; Барри испытывает головокружительное чувство от любви, и ему не нравится мысль о том, что есть вселенная, где он все еще мучается от неопределенности — суперпозиции его возбужденного состояния. Оливер улыбается, будто может читать его мысли. Но ничего не говорит. Другие вселенные не играют здесь роли.