Usque ad mortem

"Блажен тот, кому дарованы стены из железа и конечности из стали. Запомните его пробуждения и деяния, призывайте его святую силу только при необходимости. Чтите предка за его мудрость и славословьте машину за ее боевую ярость. С печалью следите как он угасает, ибо подобных ему более не увидите". - выдержка из "Книги Вооружения", стих 9-й. Холод. Липкий, знобящий. Он обволакивает, пропитывает, вбирает в себя, медленными вязкими каплями ползет по коже, шевелится, извивается, льнет - будто нечто живое, омерзительное. Даже внутри, где-то в животе, с изнанки ребер, это мерзкое ползущее чувство нестерпимо реально. Отчего-то от него совершенно невозможно отвлечься хотя бы немного, и Эгиро вслушивается, вслушивается, изнемогая от болезненного отвращения, не в силах даже стряхнуть это скопище бесплотных червей. Он не может пошевелиться и знает об этом, и поэтому даже не пытается. Оцепеневшее от холода тело кажется неподъемным. Впрочем, тела он почти не чувствует, только боль - глухую, блуждающую. Но пальцы правой руки немного слушаются… кажется. Он не уверен. Скрежет зубов отвратительно громко отдается в голову: Эгиро - ничтожный комок неподвижной плоти, - сжимает челюсти и скалится в темноту. А темнота пахнет металлом, солью, антисептиком, хладагентом и оружейной смазкой, сваркой пахнет, остывшей гарью, кровью, чем-то еще приторным, тлетворным. Она шарит по коже ледяными ладонями, дышит холодом, по одному вдавливает в плоть нейроконтакты, чтобы миг спустя выдрать с резким щелчком, потянуть следом из глубины тела живой, раскаленный нерв. Каждый раз мышцы сводит, буквально скручивает в судороге, пока нерв не натянется до предела и не лопнет - но Эгиро молчит. Он должен оставаться спокоен. Поддаться отвращению, отчаянию, гневу и боли - недопустимо. Соблазну прикоснуться к миру психическим восприятием - тем более. Нет, унизительно истязающая его темнота не враждебна ему. Эгиро старается помнить об этом каждое мгновение, сосредоточиться на знакомом голосе, монотонно призывающем милость Омниссии, на гудении каких-то механизмов, скрипе, шипении, металлическом шелесте, неровном звуке шагов. Запахов так оглушительно много. После чуть затхлого, всегда одинаково безвкусного рециркулируемого воздуха жизнеобеспечения они пронзительно остры, едва ли не осязаемы, каждый ощущается как привкус во рту, сводит челюсти, выбивая слюну. Чтобы не облизывать губы, - сохранять достоинство, сохранять! - Эгиро концентрирует внимание на звуках. Вот так, напрямую, не прошедший сквозь системы машины голос технодесантника слушается иначе. Знакомый, давно знакомый - и в то же время до невозможности другой. Такой, каким его слышат все. Темнота. Боль. Скрип металла. Холодное дуновение, чуть сильнее запах прометиума и соли. Литания Омниссии. Вспомнить имя боевого брата не получается: в последнее время память начинает подводить Эгиро. Нет, она все еще остается цепкой и ясной - только немеет, незаметно теряя имена, мало-помалу превращается в череду отчетливых, но бессловесных картинок. Он продержался долго, дольше многих. И все равно неизбежное неизбежно. Принять то, что нельзя изменить, думает Эгиро. Изменить то, что изменить возможно. Отличить одно от другого. Отличить одно от другого. Отличить. Сохранять спокойствие. Сохранять достоинство. Кошмар закончится, закончится, охватит лицо полумаска жизнеобеспечения, вернется тепло и легкость, снова станет покорна его воле вожделенная мощь машины, расступится тьма, все встанет на свои места. Принять, думает Эгиро, чувствуя, как нечто тревожит контакты нейроимплантов над висками. Принять. Щелчок. Вспышка чудовищной боли - от виска к виску, как электрическая дуга. Ноги сводит, выламывая суставы. Боль натягивается, дрожит, вибрирует, не обрывается целую вечность - а когда, наконец, лопается и затихает, Эгиро едва может дышать. Но эта боль дает ему возможность почувствовать, что у него все еще есть тело, есть руки, есть ноги, и болезненное, навязчивое искушение посмотреть на себя глазами брата-технодесантника на время отступает. Все в порядке. Все так, как всегда. Так, как и следует быть. Он должен сохранять спокойствие. Он, эпистолярий Гориэл, почтенный дредноут Кровавых Ангелов, после смерти избранный нести смерть, бич врагов человечества, должен - а значит, сможет. В полуразрушенном ангаре не было темно - скорее, сумрачно. Два старых, выгоревших прожектора, запитанных от аварийного генератора, направили прямо на дредноут, и ярко-желтый вздрагивающий свет выхватывал из сумрака огромную, угловатую глыбу боевой машины, даже в неподвижности своей грозную, почти зловещую. Броневые плиты корпуса, покрытые сколами и пятнами гари, спереди были большей частью сняты и нуждались в восстановлении, взломанный саркофаг в путанице кабелей и трубок ощетинился осколками, рваным металлом креплений, которые пришлось частично срезать, чтобы освободить и снять изуродованную крышку. Оттуда все еще капало что-то, стекало на пол тяжелыми вязкими струйками, будто кровь из открытой раны - жизнь покидала машину. Но тот, кого скрывала в себе треснувшая скорлупа саркофага, был еще жив. Резко белеющее среди металла и пластека неподвижное тело на первый взгляд казалось частью дредноута, каким-то сервитором: выпотрошенная мумия, срезанная чуть ниже грудной клетки, встроенная намертво в системы машины, многократно прошитая насквозь пучками трубок и проводов - обрубок левой руки, неподвижная плеть правой, скрюченные пальцы с непомерно отросшими ногтями, бесцветная кожа в вязких медлительных каплях амниотической жидкости, какая-то измятая, истончившаяся до хрупкости бумаги, неестественно плотно облепившая кости и остатки истаявших мышц. К голове в неснимающейся рамке пси-усилителя проводов вело особенно много. Когда технодесантник разделял слипшиеся пластом длинные волосы и тревожил их, проверяя целостность контактов, пальцы мумии едва заметно шевелились, и сжатый в нитку безгубый рот дергался, слабо кривился в оскале, открывая желтые клыки. Оба левых были сколоты до половины, иссечены ржавыми нитями вертикальных трещин, и сизый извилистый шрам полз по щеке, от угла рта под ухо. А вместо верхней половины лица у мумии была маска. Удивительно тонко выполненные кем-то из золота и эмали белые крылья орденской эмблемы осеняли иссохшее лицо, и кровавая капля баальского нефрита горела на переносице, плавя в глубине яркий свет прожекторов. Впрочем, кроме технодесантника, уже не раз видевшего эту маску, и пары безмозглых сервиторов, в ангаре не было ни души. Унизительная тайна почетной участи ни при каких обстоятельствах не должна смутить никого из тех, кому, может быть, однажды придется разделить ее.