Usque ad mortem

- Сожалею, брат-лексиканий. Сюда нельзя. Игнио нахмурился. Технодесантника, брата Пауло, он и без того недолюблювал за нарочито невозмутимую медлительность и излишнюю педантичность, временами доходящую до формализма и откровенного занудства. Впрочем, Пауло платил ему тем же. Он считал Игнио беспокойным юнцом, да и в целом не питал симпатии к псайкерам. Хотя старшинство статуса библиария до сих пор не позволяло ему особенно это выказывать: Омниссии угоден порядок, а плевать на субординацию, да еще и ссориться при этом - это не порядок. - Это почему же, позволь узнать? - осведомился Игнио, хотя больше всего ему сейчас хотелось взять технодесантника за горжет доспеха и как следует встряхнуть. Со словами “брат ты нам или совсем шестеренка?!” - Дух машины брата Гориэла спит. Ты не сможешь поговорить с ним ранее, чем через четыре часа, даже если я пропущу тебя, нарушив порядок ритуалов. На самом деле тебе следовало бы подождать не четыре часа, а двадцать шесть. С духом машины сам говори, думал Игнио, но все же заставил себя дослушать до конца. Проявлять неуважение к почтенному технодесантнику не было ни малейшей причины. Два серва у входа тоже твердили ему, что сейчас сюда запрещено входить: если ты не сангвинарный жрец и не технодесантник, будь добр ожидать окончания таинств восстановления, не предназначенных для посторонних глаз. Но с сервами Игнио, разумеется, не стал спорить, а уж тем более пугать их. Он просто уверил их, что чтит волю Омниссии, похвалил за настойчивость и прошел мимо. Пауло задержал его уже внутри, в ангаре: за подвешенными на подъемных устройствах фрагментами синей и алой брони, буквально в паре метров, возвышался массивный угловатый корпус дредноута, освещенный двумя прожекторами. Непривычные из-за снятых деталей корпуса очертания подспудно тревожили. Исцарапанный, испятнанный гарью и грязью алый сквозил темными провалами, в которых маслянисто отблескивали механизмы. Сидящий на плече машины сервитор тянул наружу, из-под испещренной сколами броневой пластины, какие-то провода, аккуратно закреплял их концами на ее краю; внутри вскрытого саркофага, почти полностью заслоненное его краем, смутно белело нечто неподвижное, похожее на еще одного сервитора; где-то чуть дальше, уже за дредноутом, в сумраке искрила сварка… Пауло был очень занят. Четыре сервитора, связанные с его головой длинными черными проводами, растущими из висков и затылка, - многорукие механические создания, предназначенные для полевого ремонта техники, - встроенными плазменными резаками делили на части разложенные на полу листы металла. Сам брат Пауло напрямую контролировал их работу, сверяясь сразу с тремя инфопланшетами. Один из них он держал серворукой, и Игнио в очередной раз удивился, как массивный, усиленный гидравликой манипулятор, способный приподнять бронетранспортер, не крошит такую хрупкую вещицу одним касанием. Присутствие Эгиро ощущалось смутно и слабо. Совсем не так, как обычно. Как будто он целиком ушел в сосредоточение - глубокое, напряженное. Он же в порядке?! - Пожалуйста, брат Пауло, - почти взмолился Игнио, вслушиваясь всем шестым чувством в это сосредоточение рядом. - Если Эгиро в сознании - а я слышу его дух бодрствующим, - мы сможем поговорить без помощи духа машины. Это важно и не терпит отлагательств. У нас внештатная ситуация. Технодесантник обернулся. В сложной оптической аугментике, заменяющей ему левый глаз и часть лица, - три рубинового цвета линзы, золотистая бронза, покрытая гравировкой, - тихо зашелестело, мигнула несколько раз и погасла яркая точка какого-то сканера. - Псайкеры, - сказал он. - Как же вы не любите порядок. Я помню, что почтенный брат Гориэл - твой наставник. До того, как дух машины погрузился в сон, он спрашивал о тебе. Поэтому, раз все настолько срочно, иди, но я настоятельно не одобряю ни ваши методы, ни это решение. - Спасибо, - искренне выпалил Игнио уже на ходу. Этот голос Эгиро узнал сразу. Он узнал бы его из тысяч. И все это время слушал разговор, собираясь с силами, сперва пытаясь заставить повиноваться непослушные губы, потом - сделать достаточно глубокий вдох, чтобы хватило дыхания... - Игнио. На сей раз имя почему-то не исчезло из памяти в последний момент. Он просто назвал его, как когда-то прежде, и оно прозвучало - растянутым, невнятным хрипом, запутавшимся в дыхании, таким слабым, что вряд ли его было слышно хотя бы в паре метров. И даже это стоило усилия. Большего, чем он ожидал. В груди, сдавленной неподъемной тяжестью, не хватало воздуха, губы казались деревянными и отказывались повиноваться. Плохо. Психической активности он все еще собирался избегать, насколько возможно. - Подойди, - едва разобрал в следующем выдохе Игнио, больше по губам прочитал, чем услышал. Маслянисто блестящее белое тело, треть мумии, многократно прошитая коммуникациями машины, пошевелилась, медленно-медленно повернула голову, потревожив колючие блики в эмалевых гранях маски, скрывающей половину лица. Видно было, как чутко вздрагивают на этом высохшем лице ноздри, как белесый язык скользит в безгубом просвете рта, собирая и унося на нейроглоттис частицы запаха и тепловой слепок… Застывшее в объятиях ложемента внутри саркофага, взломанного и разбитого, сплошь покрытое силикатной машинной смазкой, предохраняющей от высыхания кожу, на вид подобную старой бумаге, это тело не могло принадлежать никому, кроме Эгиро. Даже не будь Игнио псайкером, он не смог бы не догадаться. Именно догадаться, а не узнать. Потому что узнать наставника в жалких выпотрошенных останках было невозможно. Подойди. И тревожная дрожь серых ребристых трубок, выходящих из предплечья. Там, под кожей, они продолжались, напряжение похожих на толстые струны мышц шевелило их, сдвигало с места, колебало скользкую путаницу проводов. Вот приподнялась кисть со скрюченными пальцами, дрожа от напряжения, вот начала сгибаться в локте рука… Всего несколько дюймов - и все. Рука упала, снова повиснув плетью. Провода закачались. Игнио сглотнул и неуверенно приблизился. Рядом с этой хрупкой оболочкой страшно было даже дышать. Но дух Эгиро, ощутимый в психическом восприятии внутри нее, по-прежнему был сосредоточенно целен, непроницаем и глух, как камень. В его сознании не было слабины. Даже эмоциональный фон - напряжение, ожидание, отголосок боли - читался смутно и с трудом. Костлявая атрофированная кисть медленно перевернулась ладонью вверх. Качнулась голова, обратив, наконец, к Игнио слепое лицо. Шрам на щеке дернулся, расширились ноздри, шевельнулся безгубый рот. - Руку, - выдохнула мумия Эгиро. - Дай. Это был приказ. Торопясь, Игнио придвинул подвернувшийся под руку пустой контейнер и встал на него, чтобы не пришлось слишком тянуться. Так его голова оказывалась чуть выше уровня плеч закрепленного в дредноуте тела. Сорвал перчатку. И осторожно коснулся скрюченных пальцев - узловатых, костистых, уродливо длинных из-за двухдюймовых полупрозрачных ногтей. Помедлил. Накрыл ладонью ладонь. Пальцы вздрогнули и начали смыкаться. Их пожатие оказалось едва ощутимо, так мучительно бессильно, что Игнио стиснул зубы, в неподвижности выжидая, пока замедленное движение завершится: жалость резанула его внезапно и остро, стала почти откровением, жестоким в своей простоте. Его брат, друг, наставник, насмешливый и мудрый эпистолярий Гориэл, лучший из лучших, такой спокойный, такой всезнающий, неподвластный, казалось бы, ни единой из слабостей, - он был уязвим. Не слаб, нет. Не сломлен, несмотря ни на что. Но уязвим. Прежде Игнио даже представить себе не мог, насколько. - Эгиро, я… - вырвалось само собой, и он замялся, не зная, что сказать дальше. Эгиро. Измученные останки внутри великой машины, истлевшая, истаявшая оболочка, комок полумертвой плоти, так невероятно непохожий на то, чем Эгиро всегда был в глазах братьев. - Что? От него пахло закончившимся боем, жизнью и теплом. Эгиро бездумно впитывал запах, такой близкий, совершенно незнакомый и в то же время родной, и чувствовал, что улыбается ледяной темноте, из которой невидимый Игнио протянул к нему руку. Касание его присутствия в психическом восприятии было горячим и легким. Как солнечный луч на коже. Как всегда. И оно дышало - так же осторожно и сбивчиво, взволнованно, как сам Игнио. Тишина. Дыхание. Один уголок рта у Эгиро только что начал напряженно подергиваться, и это тревожило библиария. - Я здесь, чтобы просить вас принять командование операцией. До тех пор, пока брат-капитан не вернется в строй, или до ее окончания. Брат Пауло сказал, что вы будете в порядке через двадцать шесть часов. Правда, пустить к вам хотел только через четыре... Эгиро был занят. Очень занят. Он улыбался. Запаху, голосу. Тревоге в голосе. - Я слышал, - сказал он, улыбаясь, не зная, что вместо улыбки лишь болезненно скалит в лицо Игнио сколотые клыки. - Дух машины… будет спать. Еще четыре часа. А я… ты видишь. - С вами все хорошо. Игнио ответил так поспешно, что Эгиро не поверил ему. И в пожатии его пальцев, чересчур бережном, тоже каком-то поспешном, ощущалась фальшь, страдание ощущалось - вернее, сострадание, тихое, затаенное за слышимой интонациях неловкой улыбкой. - Правда, хорошо. Я просто не думал, что вам будет так трудно говорить, иначе не стал бы беспокоить. И я… я скучал. Я тоже, думал Эгиро, улыбаясь. Я тоже скучал, мой маленький братец. Ты давно вырос, но для меня всегда будешь маленьким братцем. Жаль, что ты видишь меня таким. Если бы он мог поднять руку, он протянул бы ее туда, где слышал дыхание, нащупал бы во мраке своей слепоты лицо Игнио, его волосы, узнал бы, такие ли они мягкие, как всегда казались на вид, и весь остаток жизни вспоминал бы это единственное прикосновение, так, как будет вспоминать запах, и… и рука, которой он не в силах был даже толком пошевелить, поднялась сама собой. Легко и мягко, без малейшего усилия. Теплые сильные пальцы, только что обнимавшие ее, соскользнули к запястью, а большой остался, уперся подушечкой в центр ладони, давая дополнительную опору кисти. - Так? - спросил Игнио, прижимаясь щекой к этой холодной когтистой ладони. Он… услышал. В тот миг, когда Эгиро утратил жесткую концентрацию, вслушиваясь в его дыхание и чувство присутствия - он услышал намерение. А еще он понял, чем на самом деле было то, что казалось судорожным оскалом, непроизвольным подергиванием атрофировавшихся мышц. От понимания снова стало больно. - Да… Что с... - заминка, пауза. - С капитаном? - Угодил под пси-атаку. Я виноват. Первую поймал, вторая следом пошла, и я просто не успел. Попытался, но… Брат Халеан сказал, что он будет в порядке. А потом отправил меня просить вас принять командование. - Никто не… все… силен. Здесь светло? - Не очень. Не хватает энергии. Тусклое освещение, желтое, мерцает. Перед вами два прожектора, светят прямо на вас. - Покажи мне. Ладонь пахла антисептиком и мокрым железом. Иссохшие дрожащие пальцы шарили по лицу, не то ощупывая, не то пытаясь погладить, кончики ногтей цепляли кожу, задевали волосы и металлические края нейропортов в виске, издавая тихий-тихий шелестящий звук. Будто пластековой пластинкой царапало. Игнио поддерживал эту руку за запястье, предугадывал едва обозначаемые движения и с трудом удерживал выражение лица спокойным. Священная машина сохраняет мудрость героев для ордена, - так ему говорили. Так говорили всем. И только о цене этого молчали. Знал ли Эгиро, что машина сделала с ним? Или пребывал в неведении - скорее всего, осознанном? Игнио не знал наверняка. И показал наставнику лишь то, что можно было видеть, стоя к дредноуту спиной: сухой стоячий сумрак ангара, глухой и пыльный, доверху полный ржавых теней, желтые дрожащие пятна света, хлам, контейнеры, сервиторов, подъемные механизмы на опорах из массивных треугольных балок… А Эгиро улыбался ему. Мысленно, постепенно снимая непроницаемую броню своей концентрации, он улыбался - и улыбка становилась ощутимей, теплее, пока не сделалась совсем прежней, щекотной от спрятанной в ней иронии. Узкий стершийся рот мумии почти перестал дергаться. А потом, мгновения спустя, расслабилась и рука - просто устала и замерла, повисла, обмякнув, и ее ладонь между щекой и ладонью Игнио медленно согревалась, становилась теплее. - Как это наш чистюля такое допустил, - услышал он переданное, наконец, мыслью. И образ брата Пауло мелькнул перед внутренним взором, намекая. - Здесь же пыльно. Да еще и ржавчина кругом. Интересно, сколько из этих двадцати шести часов уйдет на ритуалы очищения вместо ремонта? Там, в психическом восприятии, где не было никаких звуков - только следствие привычки сознания воспринимать звуковую информацию как звук, - там мягкий голос Эгиро был совершенно прежним. Телепатический импульс, иллюзия голоса. Видимость силы и безмятежности. - Надо будет поторопить его. Здесь холодно? - Двадцать восемь градусов, колебания в пределах двух. - Надо же. Покажи мне меня. Игнио замер. Даже дышать перестал. Старый эпистолярий легко мог бы посмотреть сам, если бы действительно захотел - но почему-то просил его показать. Хотел увидеть себя именно его глазами? Или не себя хотел увидеть, а его реакцию на просьбу? Молчание. И молчание. И молчание. - Ты так не хочешь этого делать, что мне становится все интереснее, - усмехнулся в его сознании Эгиро. - Ну ладно, хотя бы просто скажи - маска все еще на мне? - Да, - поспешно, вслух, выпалил Игнио. - Белые крылья. Они красивые. И вы… вы тоже. Просто выглядите очень усталым. От души немного отлегло: самое омерзительное, что мог увидеть Игнио, - увечье, давным-давно уничтожившее треть его лица, - по-прежнему надежно скрыто. Как в день погребения в саркофаге дредноута. Маска, сделанная братьями для ритуала, осталась там, где ей положено быть. - Не очень живым, ты хотел сказать, - пришел спокойный, уже без тени улыбки, ответ, и лексиканий так и не смог понять, знает Эгиро правду или не знает. - Я служу Императору и человечеству - usque ad mortem, Игнио. Вплоть до смерти. И я благодарен своим братьям за то, что умираю медленно вместо того, чтобы умереть быстро. Что бы ты ни увидел сейчас, ты должен молчать об этом. Не мы с тобой сделали это тайной, не нам и менять порядок вещей. Игнио кивнул машинально, раньше, чем вспомнил, что наставник не видит его. Но ладонь у его щеки верно прочла поспешное движение. - Хорошо. Кто, кроме меня, мог бы принять командование? - Думаю, никто. Брат Халеан в первую очередь сангвинарный жрец, и он слишком занят, а я слишком молод. Мы надеемся на вас. - Я не могу. Мне жаль. И сознание старого библиария в восприятии Игнио вновь начало закрываться, одеваясь камнем глухой концентрации. - Но почему? Вы же командовали ротой! Даже целой ударной группой! - Давно. С тех пор я… признаться, сдал. Нельзя командовать, если не помнишь ничьих имен. Ни имен, ни названий мест - не помнишь и не запоминаешь. Они будто выпадают из памяти. Именно тогда, когда их нужно произнести вслух или передать мысленно. Признаваться в этом, даже признаваться Игнио, было стыдно и горько. Но Эгиро все равно говорил, - напрямую, без обиняков, - и горячие пальцы сжимали его руку все крепче и крепче. Отчаяннее. - Даже речи быть не может о том, чтобы я принял командование. Это просто невозможно. Технически. - Но вы же зовете меня по имени! - Только тебя и примарха. Пока что. Ты же понимаешь, что это произошло не в один день, даже не в один год. Это процесс, и он продолжается. Со временем, боюсь, распад не ограничится именами. Тогда мне придется замолчать вообще. Замолчать. Вообще. Распад не ограничится именами. Игнио повернул голову и поцеловал потеплевшую ладонь. - Нет, - бездумно сказал он вслух. - Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю. Улыбка Эгиро теплым перышком тронула его сознание. - Вряд ли, маленький братец. Это неизбежно. Если хочешь, спроси у… - четким мыслеобразом мелькнуло красивое строгое лицо Халеана, и Игнио так же бездумно вернул образ обратно, восполнив единственный пробел в его полноте - имя. А после секундной заминки пришло окончание: - ...у брата Халеана. Я спрашивал. Он ответил. Только Игнио уже не слушал его. Дело было не в памяти. Настолько подробный и полный визуальный образ, сходу, без заминки, без всякого припоминания… и к тому же, когда Игнио называл имена - брата Пауло, брата Халеана, капитана Кастиго - Эгиро понимал, о ком именно он говорит. Нет, память точно ни при чем. Суть каким-то образом крылась в самих именах, в том месте, которое они занимают в речи и сознании. Любой библиарий разделяет речь внутреннюю и речь исходящую, без этого просто невозможна контролируемая телепатия. Вот где-то в этом моменте, в механизме преобразования первой во вторую, нечто критически важное начало разрушаться. Это процесс… естественно, это процесс! К тому же - раз Эгиро ссылается на апотекария - физиологически обусловленный. И, возможно, на уровне плоти действительно необратимый. Но, не будучи способен сам встроить имя в исходящую речь, теряя его в момент перехода к ней от речи внутренней, он все же удерживал в целости те конструкты, что готовыми получил извне. По крайней мере, на какое-то время удерживал. Ему можно было помочь. Ему нужно было помочь! Всего лишь напоминать эти злополучные имена, встраивать их в его исходящую речь, как выпавший кусочек мозаики. И, может быть, со временем это даже образует новые связи взамен утраченных, обманывая судьбу… Usque ad mortem, да?! - Эгиро. Улыбка. Молчаливое ожидание. - Примите командование. И позвольте мне помочь вам. Пожалуйста. Я, кажется, знаю, как. А Эгиро улыбался ему. С таким спокойным, ласковым пониманием. Даже уголок рта снова начал подрагивать, пополз в сторону, тревожа шрам на щеке, собирая в тонкие бумажные морщинки хрупкую кожу, открывая взгляду потемневшие сколы на обломках левых клыков. - Usque ad mortem. Вы позволите мне? Эгиро улыбался.