никто не влюблён — и значит, не пострадает

Чонгука будят нахально лезущий в глаза солнечный луч и пушистые волосы, которые щекочут шею. В памяти всплывает серый холодный мрамор, в который превратилось все то теплое и нежное, что было в его жизни. Чонгуку уже даже не страшно открывать глаза, все самое страшное сосредоточилось в аккуратной гравировке на бездушном камне. На упаднических мыслях ему мешает сосредоточиться мерный навязчивый писк. Веки поднимаются с трудом, словно раздирая глазные яблоки. Чонгук осматривается, тяжело дыша от боли во всем теле. Источником раздражающего звука оказывается кардиомонитор, а сам Чонгук опутан проводами и трубочками капельниц, как недособранный андроид. Игнорировать щекотку становится невозможным, и он переводит глаза на пушистую макушку. Такую знакомую, такую родную пепельно-русую макушку. Собрав все силы, он отрывает руку свободную от капельниц от кровати и аккуратно водружает ее на шелковистые пряди. Почувствовав прикосновение, Тэхён приподнимает голову, встречаясь с чонгуковым взглядом. — Привет, — губы слабо шевелятся, но он с легкостью читает с них. — Привет. Между ними повисает тишина. Тэхён кривит губы в безуспешной попытке не расплакаться, а Чонгук просто оглаживает взглядом любимое лицо: осунувшееся, с пылью щетины и драматичными синяками под впавшими глазами. Потревоженная аппаратура издает протестующий сигнал, и Тэхёна оттирают от койки ворвавшиеся в палату люди в белых халатах. Чонгука тормошат, проверяют рефлексы, лезут в рот, что-то спрашивают, заставляя, наконец, оторвать взгляд от напряженно застывшей фигуры. Заметив невнимательность пациента, одна из медсестер с недовольным лицом выводит Тэхёна из палаты, излишне шумно закрывая за ним дверь. Когда хищная стая эскулапов наконец оставляет в покое его выпотрошенную тушку, а та самая медсестра освобождает его от излишних пут, в палату шумно вваливается взбудораженная компания хенов. Они щупают Чонгука, треплют по волосам, что-то говорят наперебой, а он не может отвести взгляд от подпирающего дверь Тэхёна. Тот смотрит не на Чонгука, а куда-то глубже, с легкостью считывая с астральных каналов все чонгуковы переживания и метания. Чонгук напрягает извилины и отчаянно транслирует в эфир: «Прости меня», — и Тэхён улавливает, в мгновение ока оказываясь рядом и снова утыкаясь в чонгукову грудь. С многозначительным покашливанием тактичный Джин выталкивает всех лишних из палаты. — Я так боялся, что потерял тебя, — еле слышный шепот в стремительно намокающую больничную рубашку. — Больше не отпущу тебя, — весомей любого признания. Рука Чонгука так и тянется снова зарыться в мягкую шелковистость чужих волос. Любые слова кажутся лишними в данную минуту, и, сколько бы ни было вопросов у Чонгука, сейчас им обоим нужна эта доверительная интимная тишина — время для разговора сердец. Спустя пару минут он чувствует, как расслабляется, засыпая, Тэхён, крепко вцепившийся в Чонгука. В полной тишине он слушает глубокое ровное дыхание, впитывая в себя такую необходимую близость. Дверь тихонько открывается, и в проеме появляется встрепанная голова Юнги. — Не помешаю, — спрашивает он одними губами, вопросительно вскидывая брови. Чонгук отрицательно машет головой, позволяя Юнги войти. — Спит? — он смотрит на разомлевшего Тэхёна. Чонгук кивает, слегка улыбаясь, потому что счастлив до мыльных пузырей в мозгу. — Ты здорово нас тряханул, — Юнги похлопывает Чонгука по плечу. — Особенно Тэхёну с Хосоком досталось. Тэхён, вообще, все четыре дня тут. Его уже даже выгнать не пытались из палаты. — Что случилось, хён? Я не помню ничего после твоей смс. — Да там пожар у соседей снизу. Потушить удалось быстро, но, как оказалось, хозяева здорово сэкономили на вентиляции, поэтому много дыма попало к тебе. Тебя сразу же доставили в больницу, подключили, обследовали… И, что странно, по всем показателям тебе нужно было приходить в себя, а ты спал. Мало того, что ты спал, так еще каждый вечер кардиомонитор начинал сходить с ума. Врачи с ног сбились, пытаясь понять, что происходит. — Кошмары снились, — Чонгук зябко передергивает плечами. — Даже не хочу знать… — Юнги чуть крепче сжимает чонгуково плечо. — Нам хватило Тэхёна. Пока врачи исследовали тебя, мы пытались удержать его. Удержать около себя, чтобы не мешал врачам. Удержать в сознании. Удержать на этом свете. «Он не имеет права оставить меня», «мое сердце остановится через один удар после него», «нельзя жить с половиной сердца» — вот и все, что мы от него слышали. Зато с тобой он разговаривал без остановки. «Он услышит мой голос и вспомнит, что его здесь ждут»… — Я помнил, я всегда помнил о нем. — Чонгука распирает от щемящей нежности. — Мне так его там не хватало. И вас тоже. — Ты нам тоже дорог, — Юнги усиленно моргает, потому что «ну, мужики же не плачут». — Отдыхай, мелкий. Мы завтра придем. Едва за Юнги закрывается дверь, как Тэхён просыпается. Приподнимает голову, утыкаясь острым подбородком в чонгукову грудь, и несмело улыбается. — Привет, — шепчет Чонгук. Это, наверное, глупо звучит, но ему необходимо сказать это и получить в ответ тихое смеющееся «привет». Иногда простое «привет» становится более емким и значительным, чем куча пустопорожних признаний. Ведь пока тебе шепчут сонное «привет», есть причина просыпаться.