Темнейшая Область (Том 1)

      …Грохот падающих каменных глыб заглушил все прочие звуки: смех, крики, восторг — все стало тихим, как темная, беспробудная ночь; поднялся столб из пыльной взвеси, который загородил обзор на какое-то время. Все четверо смолкли, ожидая, что же предстанет перед ними в скором времени и предвкушая что-то невероятное…       Вот пыль рассеивается, оседая на черных камнях и колоннах. Темноту, которая заслоняла освободившийся проход, разгоняло яркое пламя факела. Взору открылись таинственно необычайные очертания колонн с барельефами в виде загадочных начертаний на неизвестном никому языке. Путь был свободен. Лишь кое-где обвалились камни и раздробленная порода. Мраморная тропа вела в темноту. В неизвестность…       Первым в эту тьму шагнул Густав. Он жестом руки отдал приказ последовать за ним, но остальные среагировали не сразу. Лишь после того, как он кивнул, повернув голову назад, в их сторону, отрывистое «ну, чего вы там застыли», остальная часть группы двинулась с места. Группа шла в полном составе.       — Жутковато здесь… — даже бывалый слуга закона, Владимир, кивнул, подтверждая слова чумного доктора.       — По-моему, вы просто трусите. Здесь нечего бояться… — так пытался их уверить воитель, проходя мимо очередной колонны.       …Свет проник в просторное помещение. Пламя озарило комнату, наполненную самыми разнородными примечательными вещами, которые имели одновременно странное и невероятно отвратительное происхождение…       С потолка свисало множество человеческих голов с застывшим на лице предсмертным криком, прилаженных за окровавленный позвоночник к металлическим крюкам. Ужасные трофеи косо раскачивались, движимые непонятной силой, подобной слабому ветру, но сила эта остальными присутствовавшими здесь ощутима не была. В глубине комнаты возле сваленного в кучу обмундирования: мечей, щитов, брони, копий и молотов, топоров и алебард; стоял сундук, искусно сделанный из серого камня, давность которого, похоже, превосходило возраст всех прочих предметов.       Оглядевшись вокруг, герои поняли — они здесь чужие. Незваные гости неторопливо стали подходить к закрытому ларю, с каждым шагом всё более уверяясь в том, что это место кому-то принадлежит…       …И Надежда сразу поняла, кто хозяин этих странных трофеев. Она вспомнила, как листала свой альбом с записями не так давно — пару недель назад, чтобы освежить память о той самой встрече, которую она надолго запомнила. Высокая фигура в дорогом одеянии, обитом мехом и в пыточной клети на светящемся черепе — Коллекционер. Так они назвали его потому, что у него в арсенале было великое множество разнородных голов поверженных врагов.       Она помнила, как он умело распоряжался своими слугами, действия которых были направлены лишь на то, чтобы добиться полного уничтожения противника, не предусматривая никаких тактик отступления. Отчаянный натиск собранных Коллекционером воинов был страшен. Они то и дело возникали или исчезали, наносили быстрые и решительные удары. Она сама едва не погибла, иссушенная и лишенная сил под воздействием странной энергии, исходящей от черепа долговязого чудовища.       «Ну у тебя и фантазия… эх, дать бы ему в морду за такое!»       — Вот те на… — Дрессировщик не выдержал и произнес эти три слова на русском.       — Стойте… — Густав снова жестом приказал группе остановиться, а сам, освещаемый факельным светом из рук Софии стал медленно подходить к каменному сундуку подле нагромождения из оружия и доспех.       Положив рядом с собой булаву, он стал пытаться поднять крышку, но, как ни пытался, ничего не выходило. Забавно, ведь это притом, что никакого замка не было, а открыть ларец казалось достаточно простым делом для такого бывалого воина, как Густав. Все остальные смотрели на эти тщетные попытки с крайним интересом, многие из них давали какие-то советы, но ни один из них не помог, пока, наконец, воитель не сдался и не попытался отдышаться. Чумной доктор, глядя на все сложившееся безобразие, и все-таки немного ёжась от того, что она видела ранее, сказала:       — Может быть, попробуешь одну настойку? Должно помочь. Может укрепить силы.       — Я и так уже стар, мне терять нечего. Побочные эффекты не страшны — давай сюда своё варево…       …Вынув из-за пазухи колбу с какой-то красноватой жидкостью, Надежда протянула её Густаву, улыбаясь, понимая притом, что под маской этого никто не увидит. Неожиданно, послышался странный гул, проходящий по коридорам старинного замка, похожий на тот, который вызывает порыв ветра в бурю.       — Может быть, пойдем отсюда? Вдруг… вдруг кто-то увидит, и…       — Да брось. Не говори глупости, София. Мухтар тебя защитит. Правда, Мухтар?       Пес только одобрительно завилял хвостом в ответ на вопрос своего хозяина. Он был в равной степени впечатлен всем, что ему довелось повидать здесь вместе со всеми своими друзьями. Он хотел было залаять при чувстве чего-то неладного, или заскулить, поддержав весталку, но передумал и решил не издавать ни звука.       …Густав опрокинул колбу с жидкостью и проглотил все до последней капли. Он почувствовал, как по коже прошлась еле ощутимая дрожь; сердце начало биться чаще, кулаки как-то сами собой сжались, будто по привычке.       — Чувствуешь? — доктор совершенно спокойно отвела глаза от воителя, оглянувшись на весталку и дрессировщика, которые к тому времени уже спорили о том, стоит ли им покинуть это Богом забытое место и вернуться в Гамлет.       Странно, но София старалась говорить убедительно, даже притом, что на лице ее ясно выражался страх, причина которого не была известна никому, включая ее саму. Но Владимир не сдавался и, положив ей руку на плечо, кивком головы напомнил ей о том, что все должно закончиться хорошо.       — Ещё бы! Я как будто помолодел лет на тридцать с лишком!.. — воитель с размаху, который решил сделать лишь демонстративным, чуть не задел доктора, но, к счастью, она оказалась дальше, чем он ударил.       Обернувшись в сторону Густава, Надежда скрестила руки перед грудью и смотрела на него с интересом: он действительно выглядел более уверенным после того, как выпил настойку.       …Но все равно, как он ни пытался, поднять крышку сундука у него не вышло. В отличии от прошлой попытки, он даже не вспотел, но успеха все равно не добился.       — Если у тебя не получается открыть, — доктор пожала плечами и развела руками, при этом слегка прищуриваясь от того, что свет факела начинал понемногу тускнеть, — значит ты можешь сделать то, что умеешь делать лучше всех нас вместе взятых…       — Точно! Ломать! — воитель даже рассмеялся, беря в руки булаву и делая замах.       Треск. Удар пришелся как раз по мощности таким, чтобы раздробить крышку. Но то, что произошло следом за этим, удивило всех…       …Всех стоящих в комнате ослепила яркая вспышка пурпурного света, которая не давала им открыть глаза в течение примерно одной минуты, если не больше. Когда же они прозрели, то увидели парящий над расколотым сундуком на небольшой высоте странный мерцающий пурпурным светом камень с множеством граней. Обойдя его с разных сторон, Надежда вскоре убедилась, что он выглядит по-разному и имеет разное число блестящих таинственным сиянием ребер, если смотреть на него с разных углов.       Попытавшись схватить загадочное драгоценное нечто, Густав с усмешкой для себя самого заметил, что он не мог коснуться рукой камня, поскольку он всякий раз поднимался выше на пару десятков сантиметров, а затем вновь опускался на место, при этом вращаясь вокруг собственной невидимой оси. Попытка повторилась три раза до тех пор, пока воитель окончательно не усомнился в том, что у него не выйдет заполучить непонятный, искусно ограненный объект:       — Как быть?       После зрелищной вспышки сотен ярких пурпурных огней, которая произошла от камня, парящего над сундуком, весталка все-таки немного приободрилась, но также и не была уверена в том, что их ждет после того, как они все-таки заполучат этот таинственный самоцвет, светящийся тусклым светом:       — А может быть, не стоит? — она с опаской наблюдала за тем, как свет факела становился более тусклым, — Пойдем отсюда, а?       — Да не бойся. Вот это, — Владимир додумался до того, что бы ему лучше было бы сделать, и достал из рюкзака веревку, — точно должно сработать.       Не успела София спросить его об уверенности, как тот, имея её, может быть, даже и с лишком, поймал драгоценность в петлю и стал тянуть на себя. Несколько следующих секунд шла продолжительная борьба между неведомой силой кристаллического образования, которое пыталось вырваться на свободу, и Дрессировщиком, который отчаянно рвался забрать этот камень. Все остальные молчали и, замерев в ожидании, наблюдали за тем, что будет происходить дальше.       Наконец, самоцвет будто устал сопротивляться, и просто упал на дно каменного сундука, разбитого мощным ударом, не переставая при этом мерцать. Медленными шагами Густав стал подходить, и скоро взял его в руки. Неожиданно послышался странный шепот, напоминающий смех. Воитель спешно спрятал трапецоэдр в сумку и многозначительно произнес:       — У нас гости…

***

      — И это, думаешь, тоже совпадение?       — Весьма вероятно, — возразил шут, без особого энтузиазма отвечая мадмуазель Сильви и продолжая брать на лютне четырнадцать умеренных по звучанию нот.       Последняя из них сбрасывала все предыдущие неким подобием глухого удара, а четыре, следовавшие за этим финалом, постепенно усиливались. Между первой и второй, седьмой и восьмой, девятой и десятой нотами он делал небольшую паузу. Даже притом, что Смотритель не обращал на музыку никакого внимания, он продолжал играть; девушка, как всегда, была впечатлена талантом Пенни и была очень внимательна к звучанию мелодии…       Дверь отворилась, и Ричард снова с гордым видом вошел в кабинет, который теперь казался ему несколько более тесным, чем прежде. Рука шута, тощая и довольно вялая, остановилась и перестала ударять по струнам; звук умолк. Ричард продолжал стоять в дверях, наблюдая, как Смотритель, не говоря ни слова, ехидно пялится на него. Сильвия, девушка в шляпе, белой рубашке, заплатанных брюках, высоких сапогах и кожаном плаще, замерла на месте и побледнела. Наступила гробовая тишина, которую развеял лишь шелест какой-то бумаги на забитом до отказа столе.       — А! Вот и ты… — Генрих что-то еще промямлил после того, как пропищал свое, якобы дружелюбное приветствие, но крестоносец перебил его:       — Да. Снова.       — Передай этой вспыльчивой стерве, что я на неё не обижен… — злорадно улыбаясь, он снова фирменно оскалился, показав желтизну своих наполовину прогнивших зубов.       — Твои слова как всегда говорят об обратном.       — Да мало ли, что они там говорят… — пренебрежительно махнув рукой, старик вновь принял свою привычную позу.       — У меня к тебе дело, мудрец… — последнее слово Ричард произнес с усмешкой.       — А-а! — вороний крик огласил восторг, вылетев изо рта Смотрителя; затем Генрих рассмеялся, — Так он всё-таки поручил тебе это… дельце?       — А ты как думал… — рыцарь, проходя глубже в обитель беспорядка и хлама, освободил проход, но дверь не закрыл, — Так ты поможешь?       — Что ещё остается… — он снова хихикнул, косо глянув на порог кабинета.       Пенни и Сильвия под шум отвратительной для их обоих, казалось бы, приличной беседы, удалились из комнаты.       — Сколько денег нам дали на сбор в поход?       — Пять тысяч монет золотом, — хриплым голосом проговорил Смотритель, выставляя на стол какие-то бутылки с настойками.       — Да уж, не густо для такого важного задания…       — А ты чего ожидал сам-то? — вскинулся Генрих, — Я тоже не резиновый!..       — Кто бы говорил, бесстыдник…       …Ричард был уверен в своем выборе. Он решил, что точно возьмет с собой Ха-Ёша, Оккультиста. Для себя он аргументировал это тем, что этот странный человек, который на самом деле и не человек более, видит простор там, где остальным видна лишь стена. Крестоносец знал: хоть на силу, которой обладает его приятель, трудно во всей полноте положиться, всегда есть хоть кроха надежды на успех.       Герату тоже не стоит оставлять без внимания — она опытный воин, долгое время пробыла в городе без дела. Вероятно, следовало бы тоже взять ее в поход. Такому решению рыцаря поспособствовали физические данные и опыт Дикарки. Пусть встреча с ней в трактире была не самой ясной и приятной, он все-таки решил перебороть предрассудки и забыть обо всем, что произошло тогда. В конце концов, это было первое впечатление — противоречивое и не всегда верное. Так пусть оно таким и остается.       Мико он рисковать не хотел. Просто потому, что он видел, как она вела себя во время поездки при виде мертвых со Старого Кладбища. Впрочем, неотвратимость того, что однажды ей придется отправиться в поход, его не сильно пугала. Он сам не мог себе объяснить, почему отказывается от предложения Господина взять Арбалетчицу в текущую группу. Вероятно, хотел дать ей освоиться в окружении, попробовать успокоиться и отдохнуть. Или, к чему он более склонялся сам, он просто опасался потерять её в первой же экспедиции.       Он не смог определиться с еще одним участником. Решив, что будет опрометчивым принимать решение сейчас, он подумал, что было бы лучше подождать до того, как вернется отряд уже отправившейся в Руины экспедиции. Вероятно, кто-то из них захочет пойти в поход снова, вернуться туда, в темные коридоры, кишащие богомерзкими отродьями, нечистью и прочей гнусью. Хотя, конечно, было маловероятно, что кому-то из них не потребуется отдых после всего, но лучше подумать, прежде чем сделать. Он прекрасно помнил слова своего Господина.       Всех остальных, кого можно было бы взять с собой в группу, он просто не знал. А взять Гайета было бы не слишком хорошей мыслью, поскольку в таком случае в большой степени положиться будет, в общем-то, некого…       В конце концов, он решил, что посоветуется со своим новым другом — Пенни, которого видел этим днем в кабинете у Смотрителя, о том, кого взять в следующий поход. Он догадался также, что та девушка, которую он заметил вместе с ним, была ни кто иная, как Сильвия, которую шут так уверенно называл «мадмуазель», не сомневаясь в её невинности. Однако для рыцаря это имело лишь поверхностное значение.       Ричард совершил закупку припасов у Смотрителя; первым делом — решил снарядить людей провизией для всех членов группы на три дня из соображения, что поход может затянуться. И это неудивительно: кто знает, как изменился Замок за все это время. Постоянно рушащиеся потолки, извилистые коридоры и покосившиеся стены. А самая страшная смерть, в чем он убедился на собственном опыте — это смерть от голода. Или от чумы. Или и от того и от другого сразу.       Он также заранее распорядился подготовить перевязки, лопаты, средства от отравлений и кислотных ожогов, а кроме того факелы — в достаточном количестве. Не зная, чего ждать, лучше подготовиться к худшему и предугадать наперед любые даже самые абсурдные события, которые могут произойти с каждым, кто ступит через ветхий порог и пойдет по темным коридорам.       Не привыкший отступать от канонов, он также сходил в Монастырь; ему пришлось заплатить уйму денег, чтобы ему предоставили несколько флаконов со святой водой. Получив благословение на успех в битве с мертвыми, Ричард проследовал в Кузницу.       Проверив свое снаряжение, он нашел несколько изъянов в кольчуге под броней, которых ранее не замечал сам. Рыцарь отдал доспехи в ремонт в надежде на то, что к той поре, когда будет пора отправляться в путь, все будет готово. Отдав деньги, крестоносец со спокойствием, которое было свойственно только ему, холодным и тусклым, не как после серьезной растраты, поняв, что дело близится к вечеру, пошел осматривать комнату в Гильдии, которую ему предоставили…       …Во время обеда, с трудом заглатывая кусок сушеной рыбы без соли, Ричард краем глаза заметил Уэйда, который совершенно точно что-то не поделил с Ха-Ёшем. К счастью, до драки дело не дошло, но немая мимика и слепые неясные жесты Оккультиста выразили желание, чтобы разжиревший глашатай поскорее удалился.       Впечатление это явление произвело неописуемое. Герата, глянув на сие зрелище, подойдя к Осману, похлопала ему в ладоши и желала пожать руку, но, поймав его пустой взгляд, отпрянула от него и пошла прочь из столовой. Сильвия хотела было что-то сказать, но потом передумала. А Пенни, как ни старался сочинить балладу по этому поводу, вынужден был остаться неудовлетворенным своей отнюдь не успешной работой…       Герате и Мико показалось подозрительным, что Лукарда и Рама так долго нет, и они спросили об их отсутствии Ричарда и Гайета. Оба они только многозначительно пожали плечами, отвлеченные от страстного обсуждения, которое касалось в основном орудий войны. Дикарку, что странно, немой ответ Ричарда привел в крайнюю степень возмущения, и сэр рыцарь едва не получил удар по щеке. Разумеется, крестоносец был весьма озадачен тем, что он услышал от Дикарки затем, но не придал этому особого значения, а точной порядок слов «сволочь», «ах» и «ты» и вовсе благополучно забыл…       Вопреки ожиданию, Ричарда не побеспокоило, что Дисмаса вот уже несколько часов как любой след простыл. А ведь он обещал вернуть ему медальон прямо в руки при первой же возможности. Верите или нет, он позабыл и об этом. Вылетел из головы и сам факт того, что он ответственен за его сохранность. Создавалось впечатление, что он махнул рукой на тот важный предмет, который оставался лежать нетронутым на дне его походной сумки…       Оставалось только надеяться, что положение драгоценного украшения останется прежним…       Обустроив выделенную ему комнату на свой вкус, крестоносец, разумеется, помолился и перечитал несколько страниц библии, а после стал готовиться ко сну…

***

О, прекрасная даль, поглотившая небо…

      Лютню резким движением после нескольких десятков проигранных струн швырнули на неубранную с самого утра постель с порванным, но аккуратно заплатанным одеялом. Рыжеволосый парень с тощими щеками, усыпанными веснушками, в простой рубахе, штанах и ботинках, сидел на подоконнике, свесив ноги вниз, не вылезая из окна. После спетой строки он угрюмо молчал, будто вспоминая о чем-то. На лице ясно выражалась какая-то скорбь, не свойственная шуту. Спустя секунду Пенни только сплюнул и помотал головой, будто пытаясь отвлечься от каких-то мыслей.       А за окном небо было не таким, как всегда. Ночной свод, обычно темный, со множеством звезд, сейчас как будто странным вихрем обращался над городом и источал свет, который был более тусклым, конечно, чем солнечный, но был не менее жутким, чем полуденное красное светило. Фиолетовая дымка облаков затуманила обзор, над Поместьем схватился ураган мерцающих звезд и непонятных очертаний. Тени, которые отбрасывали дома, постройки, деревья, любые предметы, казалось, колыхались от малейшего движения или недвижимости, и пристально следили за каждым движением шута.

***

— Зачем мы здесь сидим, Ха-Ёш? Скоро ведь стемнеет. — Доверься мне. — Но ведь… как мы доберемся до Гильдии? — Надежда, просто смотри на небо. Это будет красиво…

***

      Тощая рука шута в рукавице схватилась за кучерявые волосы и сжала их, готовая сдирать их с головы, но почему-то она все еще медлила. На лице появились первые капли пота, а он все продолжал смотреть тускнеющими глазами на небо, повторяя про себя каких-то несколько слов, которые были ведомы только ему самому. Скоро появились первые признаки дрожи. Он весь передернулся, развернувшись от окна, и едва не упал на пол в своей комнате, однако успел схватиться за угол близстоящей кровати.       — Кошмар…       Дверь комнаты оказалась приоткрытой — из темноты коридора померещилось множество моргающих глаз с продолговатыми кошачьими зрачками. Пенни поспешил поскорее захлопнуть ее, при этом зажмуриваясь, чтобы не видеть этого ужасающего зрелища, но оно представало перед ним снова и снова, и в тьме опущенных век было множество щупалец и колыхающихся в беспорядочном ритме теней. От этого не сбежать.       Обычно шут ничего не боялся. А все потому, что окружение воспринимал не так серьезно, как было бы нужно и должно. В шумной компании друзей он мог похвастаться своим талантом игры, рассказать забавную шутку, и прославиться насмешкой над самим собой. Он может быть целым, полным, сосредоточенным только тогда, когда рядом с ним есть его товарищи. Но суть была в том, что тогда их не было. Он был один, страдающий от бессонницы, пугающийся всего, что происходит вокруг…       — Да что же это, мать твою, такое? Почему? — он как всегда быстро тараторил и что-то еще бубнил себе под нос, — Почему это происходит именно со мной? Или со всеми? Или ВООБЩЕ со всеми? Я же, вроде как, не так уж и слаб. Неееет. Вы меня не сломите, сволочи! Если бы вы видали, как я тогда расправился с тем гадом, у вас бы челюсть отвисла от того, что я тогда вытворял! Конец спектаклю! Конец! Хватит!       Тощие ноги подкосились, и он, хромая, поплелся к кровати и сел на нее, закрыв лицо ладонями. Весь дрожа, он всхлипывал, пытаясь каким-то образом сосредоточиться, но ничего не получалось. Положение становилось только более пагубным…       …Искра. Пенни, одевшись, чтобы ему не было холодно, в свой обычный шутовской костюм, присел на кровати возле табурета, на который он поставил небольшую восковую свечу. Огнивом он вызвал пламя, разогнавшее темноту и придавшее ему в некотором роде спокойствие.       Почесав затылок, он понял, что чего-то ему не хватает, и оглянулся, чтобы найти, куда же он все-таки девал лютню, которую он, казалось бы, совсем недавно держал в руках. Нигде не было — на платяном шкафу, на подоконнике, на полу — нигде.       «Нет! Неужели, она упала?!»       Вскочив с постели он чуть было не взвыл, как выдохнул с облегчением: она все это время лежала, аккуратно прислонившись к стене, на одной из пуховых подушек.       «Слава Богу!»       Бережно взяв свой инструмент в руки, он протер его ладонью по бокам и сдул с него пыль, хотя ее, в общем-то, никакой не было. Шута это не сильно волновало, и он продолжил ухаживать за лютней — перенастраивать ее, зачем-то пару раз ударил по струнам, вытащил из кармана носовой платок и вытер все струны. Он улыбался, глядя на то, как он сам, любя, нерасторопно, преображает инструмент, обновляет его. Пусть даже она не будет выглядеть так, словно только что сошла с рабочего стола умелого мастера, она будет в любом случае прекрасна. По крайней мере, для него она всегда будет прекрасна.       Когда же он перевернул ее, то обнаружил на поверхности, покрытой обитым от ударов лаком, некие начертания. Это был автограф на ранцсузском.       Лютня была именная и принадлежала богатому дворянину. И хотя теперь мало что можно было разглядеть из этих символов, которые почти стерлись на протяжении такого долгого времени, сам шут прекрасно помнил, какова была её история. Можно даже сказать, их общая история…       Снова ударив по струнам, он как-то странно улыбнулся под маской. Если бы её на нем не было, кто угодно бы мог ужаснуться широте ее, глубине и значимости по сравнению со всем: с бурей, которая все еще бушевала за окном, со страхами, которые ему довелось пережить, и даже с той самой пятницей… тринадцатого числа.       …Ричард аккуратно отворил дверь в комнату и застал Пенни сидящим, скрестив ноги, на постели, и играющим на лютне какую-то монотонную мелодию. Лишь только шут услышал, что его потревожили, звук умолк. Тот медленно стал поворачивать голову в сторону крестоносца, не говоря при этом ни слова. Безоружный и беззащитный, рыцарь удивился наступившей тишине и даже немного её испугался. Он также скоро захлопнул дверь, неосторожно взглянув в темноту и с ужасом обнаружив для себя, что та ответила ему тем же…       Пенни с минуту молчал, но затем так же неосторожно залепетал, быстро шевеля губами и испуская резвые звуки, составляя из них едва различимые для полусонного рыцаря слова:       — Ха! И этот тоже блуждает… Ричард, это ты? Какая неожиданность! Ну, привет, привет! Тоже не спится, да?       — Мне приснился кошмар…       — О, так это обычное явление… — шут ударил по струнам, а затем спокойно провел по ним пальцами, — Не принимай близко к сердцу. Как по мне, не стоит придавать этому большого значения…       — Да дело не в этом… — крестоносец едва не закашлялся.       — А в чем же, приятель?       — У меня плохое предчувствие насчет предстоящего похода.       — А то, что за окном творится кишащая фантасмагория звездного сияния, тебя вообще не смущает?       Оглянувшись на вид из окна, Ричард сказал:       — Я пытался заснуть, задернув занавески. Вижу такое впервые. Но не скажу. Бывало и хуже…       — Да ты присядь, успокойся и объясни конкретнее…       Шут похлопал рукой по постели слева от него и Ричард, разувшись, сел рядом с ним, прислоняясь к холодной каменной стене.       — Я опасаюсь, что если возьму в поход Мико, она погибнет…       — Оу… — с минуту опять воцарилось молчание, но Пенни скора снова заговорил, ударив по струнам лютни, — Тебя это так сильно волнует?       — Да, — без колебаний ответствовал «сэр рыцарь».       — Тогда не надо.       — А кого же предлагаешь?       — Ну, это уж точно буду не я…       — Почему же?       — Ну… не то, чтобы я боялся…, но эти детские забавы не помогут мне достигнуть… настоящего мастерства…       — Я тебя не осуждаю…       И вдруг окно распахнулось; в комнату ворвался резкий порывистый ветер и занес внутрь какой-то обрывок бумаги. Блеснув чернилами букв, которыми было испещрено послание, оно, некоторое время покружившись в воздухе, упало на скрипучий дощатый пол. Ошеломленный, Ричард поднялся, чтобы закрыть окно, но, обнаружив влетевший лист, взял его в руки, чтобы разглядеть получше…       Закрывая окно, он стал рассматривать нанесенные на помятую бумагу начертания, под аккуратными буквами которых красовалась большая клякса, которая до сих пор не высохла; там было написано:

«Брось поиски. Твое любопытство погубит тебя так же, как однажды это случилось со мной…»

      — К-какого черта?       На это Пенни только молча щелкнул пальцами несколько раз подряд. Ричард, решив, что было бы благоразумно ответить на сие странное послание, макнув лежавшее на тумбе у окна перо в чернильное пятно, написал на обратной стороне листа:

Пусть так, но, кто бы ты ни был, я остановлю тебя. Чего бы мне это ни стоило.

      Его чуть было самого не вытянуло наружу сильным порывом ветра, когда тот открыл окно снова; лист бумаги выскользнул у него из рук и улетел в никуда…       Окно само собой захлопнулось. Крестоносец не без удивления вытер лоб рукой и сказал так:       — Весьма странно.       — Что странно? — спохватился шут, снова ударяя по струнам.       — Всё странно. И эта записка, и… буря за окном…       — Какая записка? Что ты несешь?..       Скоро рыцарь увидел, что ни тумбы, ни пера у него в руке не было вовсе, а сам он просто подошел и закрыл окно.       — Как мне ни хочется это признавать, — Ричард как-то косо глянул на шута, — Но с этими шуточками я у вас скоро с ума сойду…       — Не горячись, дружище. Все мы тут немного не в себе. В порядке вещей. Comme d’habitude. Habituellement. Вот так.       — А знаешь… — крестоносец всем телом повернулся к сидящему на постели шуту, — у меня к тебе вопрос…       — Да-да? Я слушаю…       — А отчего это ты всё время такой весёлый?..

***

      …Когда-то он был шутом при королевском дворе, слугой одного из богатых вельмож, которые позволяли себе удивительную роскошь иметь возможность распоряжаться прислугой так, как им самим угодно. И, разумеется, Пенни сам имел представление обо всем, о чем пел ему звуки своей любимой лютни, с которой не расставался с тех самых пор, как ему ее всучили под мышку и приказали сыграть что-нибудь «веселое». Этот шут имел исключительно дорогую для него привилегию выходить в народ и любоваться всеми его быстротечными красотами, долгой мучительной старостью и внезапными смертями, постигавшими людей тогда, когда они этого совершенно не знали.       Но, конечно, кто бы позволил мальчику обо всем этом поведать тирану? Никто. Иначе его бы ждала та же участь, что ожидала обыкновенно всех непокорных — отрубленная голова и бесцеремонное убийство всех его родных. А поэтому ему приходилось таить все те ужасы, которые он мог видеть на улицах, просто выйдя из дома или же пройдясь за стенами замка, в окрестных деревнях, погулять по пашням, огородам…       Он мечтал о воле. Да, как и всякий слуга, он более всего желал сбросить эти оковы ревностного и полного служения своему господину, который порой требовал от него невозможного. Бывали случаи, когда он и сам толком не знал, как ему удавалось сохранить свою жизнь, предаваясь искреннему повиновению в случаях, не доступных даже ему самому для понимания и разъяснения самому себе. Единственным, что скрашивало его жизнь придворного, был нож, который один кузнец выковал ему за умелую игру на лютне. С тех пор, под шутовской одеждой он всегда носил его с собой, что бы ни случилось, и куда бы он не явился. Он ждал. Ждал подходящего времени, места, момента, ноты…       …Этим самым ножом он вырезал из дерева маску и покрыл ее белыми и красными красками. Теперь он носил ее вместо тех маскарадных убожеств, которые ему предлагал тиран. Не сразу он был обрадован таким самовольным решением своего придворного, но все-таки дал добро. Теперь оставалось самое главное — улучить подходящий момент для расправы. Голову Пенни затмевали ужасающие его самого мысли о кровопролитии, бегстве, жестоком отмщении за все прегрешения с остальными дворовыми, за все те муки, которые тот ему причинил… в конце концов, за дерзость покуситься на честь его родной сестры.       Колокольный звон пробил полдень пятницы, и как всегда господин собрал на званый обед множество гостей с окрестных земель — богатые купцы, помещики, сыновья и дочери этих помещиков. Чернь заботилась о том, чтобы все свершилось безупречно. Они подготовили прекрасные образы для украшения большой залы, и тиран был крайне этому доволен. Но, заметив, что гости проявляют не слишком больше внимание по отношению к декорациям, он быстро переменил свое решение и издал распоряжение казнить всех причастных к приготовлениям.       Уже смеркалось, как он явился. В своей обычной красной шутовской одежде, шапке с бубенцами, с лютней и в маске, под которой не было видно его лица. А оно, скрытое, незримое, выражало только холодную страсть к мести. Но он ждал. И вот, наконец, выйдя на подготовленную сцену прямо перед гостями, он услышал как всегда противные ему слова своего лорда:       — Пенни, сыграй нам что-нибудь. Потешь гостей…       Он вдохнул. Выдохнул. Ударил по струнам. В голове помутилось.       Все закружилось в каком-то странном ритме, который он сам для себя не понял. Звуки лились бесперебойным потоком, превращаясь в вихри. Время пролетало мгновениями, он не видел даже, как успел заворожить всех присутствовавших, но знал точно, что все они смотрели на него и ждали от него чего-то. А он энергично продолжал преодолевать всякие преграды на пути к истинному мастерству, которого у него никогда не было. Но странно: ему ведь неоткуда было явиться, но оно явилось! Его великий дар пробудился — он метался по сцене из стороны в сторону: видел даже наяву, по какой струне нужно было ударить, чтобы продолжалась эта безумная песнь, которая затуманила взор всем, кто глядел в то время на Пенни.       …Он помнил теперь только, как все закончилось. Тощая рука с кинжалом, занесенная перед горлом у кровожадного тирана, который молил, задыхаясь, из последних сил:       — Нет, пощади!       Но он был непреклонен. Он знал, что если оставит его в живых — то тот непременно закабалит их, воспользовавшись своим богатым положением… он должен был быть убит.       — Finita la comedia!!! — радостно воскликнул Пенни, кланяясь всем растерзанным и испещренным ранениями, истекающим кровью зрителям, — C'est le FIN de notre spectacle!       Шут долго смеялся. Смеялся надо всем: над своей игрой, над тем, что он теперь бесконечно свободен, над тем, что теперь его тело и душа больше никому не принадлежит, кроме самого Пенни — того Пенни, который, возможно, еще остался в нем жить…       …или же нет?       Он долго уходил пешком. Медленными шагами он шел к балкону, с которого закатывающееся солнце освещало кроваво-красным просторную залу с изящно вырезанными колоннами. Он не думал о том, что делает. Он совершил то, что ему было необходимо. Его семья свободна от рабских оков — больше не нужно оброка, ужасно тяжелых трудов на полях, больше не нужно никаких повинностей. Все сгинуло. И сгинет вместе с сыном вдовы — вместе с Пенни.       — Прощайте! Прощай, мама! Прощай, сестра! Прощайте все! Прощай, мир!..       Он шагнул в пустоту. Долго падал с балкона вниз, на мостовую. Это был для него самый счастливый миг — осознать, что он свободен выбирать, что ему делать и как ему жить. Или не жить. В этом свобода выбора…       — Mon Dieu! Regarde!!! — какой-то лакей обратил внимание остальных на падающее камнем вниз тело, и, к счастью, они оказались рядом, чтобы его схватить.       — Пустите меня! Пустите! Je doix aller! Aller loin! — под маской лицо шута окропило слезами; он отчаянно отбивался, пытался вырваться, но у него все не выходило, — Il est mort! Пустите же!       «Умер? Как умер?! Он?! Умер?!»       — Вы свободны, олухи! Отпустите же меня!       — Что он несет, право? Какую-то чушь! Невозможно… — но, увидев кровавое пятно на рукаве шутовского костюма, лакей вздрогнул, — О, мой Бог! Это как же… ТЫ убил его?!       — Да! Да! Он мертв! Мертв, как и все его друзья! Они все мертвы! Мертвы!!!       Бессмысленный смех безумца вырывался из его уст до тех пор, пока он не потерял сознание…

***

      Следующие мгновения были застланы гробовой тишиной. Сэр поймал резкий взгляд шута; он не увидел, но почувствовал, как меняются глаза его собеседника, окутываясь черной, как ночь, пеленой.       — Чего это ты всё разнюхиваешь, а? Тебя жизнь ничему не учит, да?       Уже пару секунд спустя рыцарь стоял, прислоненный к стене, казалось бы, слабой и тощей рукой Пенни, в которой откуда-то появилась дьявольская сила. Крестоносец постарался отпихнуть от себя скамароха, но тщетно; а тот выхватил из-за пазухи ржавый, запачканный кровью серп, и демонстративно приставил его к горлу Ричарда. Следующие слова его звучали так, словно их репетировали, как минимум, месяц с лишком:       — Видишь его? Это подарок моей младшей сестренки. А тот гад её опорочил! И он поплатился своей жизнью за то, что лишил её невинности!.. Неужели, тебя прельщает участь разделить его судьбу?       Рука, схватившая рыцаря за шею, разжалась; орудие убийства, умело перекованное из инструмента, вывалилось из цепкой хватки шута.       — Подумай над моими словами, когда появится желание умирать. А пока что иди, сыщик, и не действуй мне больше на нервы!.. Ботинки не забудь…       И Ричард ушел. Ушёл в свою комнату, заперся там и заснул. По крайней мере, он попытался. Как именно у него это вышло, он не знал. Он привык к кошмарам. Давно привык. А другого, более хорошего выбора, у него и не было. Но, когда он вспомнил о Мико, ему удалось отогнать от себя страхи и жуткие видения…

***

      …Кишащий улей душевно и физически больных человеческих сущностей, роящихся повсюду, трудно назвать городом в полном смысле слова. Из обывателей люди превращаются в сброд. Теряя свою историю, воспоминания, счастье и радость бытия, они становятся гнилыми и безнравственными ошметками плоти, способными только на сумасбродство, и на то, чтобы разбрасываться грязными словечками, до тех пор, пока не опустеют совсем. А объединяет их то, что они только тому и рады, чтобы выполнять богомерзкие действия на виду у честных и приличных людей.       К сожалению, Гамлет из этого правила уж точно не выпадал, и это только усугубляло состояние захолустья. Лишь только выйдешь, бывало, вечером на улицу, выберешься подышать воздухом, пусть и не свежим, но хотя бы воздухом, — так сразу выплывают и пьяницы, и арестанты, которые бежали сюда из родных городов, и даже самые приличные на вид люди. Выплывают и тут же начинают дозволять себе всякие мерзости, лишь для того, чтобы удовлетворить свои порочные потребности…       А надо бы человеку пройти мимо. Махнуть рукой на всех этих уродцев, которые все еще считают себя людьми и утверждают, что имеют равные с прочими права…       Нет, Гамлет точно не выпадал из этого правила. Он скорее был его родоначальником…       Но юнца это не волновало. Он шел по улице не из праздного побуждения. Он шел за город. Ему нужны были ответы, и поэтому он покинул остальных. Он пошел туда. Наверх. На холм. К Руинам Поместья.       Он долго поднимался по лестнице, извивающейся и ведущей ко входу в Поместье. Сами руины вблизи выглядели намного менее таинственно, чем с утеса: обрушившиеся аркады, обвалившиеся основания башни и перекошенные в какой-то странной закономерности стены.       — Фух… ну и жарень… — юноша вытер рукой лоб, на который внезапно наступил пот.       Вокруг и правда было очень жарко. Будто на улице был июльский полдень, а не разгар сухой осени. Удивиться было чему: солнце было почти за горизонтом, и, багровея, не давало тепла, а поток жарких огней выходил не откуда-то еще, а из земных недр…       — Адское место… Но мне надо сосредоточиться. Я же должен узнать. Ну-ка…       Юнец на какое-то время зажмурился, а когда открыл глаза, увидел то Поместье, которое было ему знакомо, и которое он привык считать своим домом. Сейчас отчего-то было уже не так жарко.       — Стало быть, — он, отряхиваясь, уже шел ко входу, — мой отец восстановил его по чертежам нашего старинного дома… немудрено. Логично. На его месте я бы тоже так сделал…       Тяжелая деревянная дверь с обратной стороны была затянута паутиной, будто помещение не подвергали уборке уже не один год. Отворив её, юноша без колебаний шагнул в темноту…

***

      …В полумраке горит свеча, освещая письменный стол. За ним, сгорбившись, сидит человек преклонного возраста в старинном камзоле. Дрожащими руками он держал в руках лист бумаги с уже нанесенными на него начертаниями. Кожа рук была жесткая, грубая, сухая, даже несколько облысевшая. Отощавшие пальцы утратили свою гибкость, на венах, выступивших отчетливо наружу и взбухших, уже легко можно было различить пульс — медленный, ровный, спокойный. Но все-таки в человеке еще было полно решимости…, но не воли.       Руки тряслись, но выражение лица с поседевшей бородой и усами все это время оставалось прежним: немым, безразличным, бесчувственным, холодным. Высокий и некогда плоский, лоб был испещрен глубокими морщинами. Мешки под глазами, казалось, можно было бы различить, стоя на расстоянии трех или четырех метров от самого деда. Но все-таки, несмотря на усталость, старик был еще не так уж и сильно слаб…       Вот он с хлопком кладет письмо на стол и судорожно начинает искать печать — печать с простым символом: алым полукругом, пронзенным множеством кольев снаружи. Выдвинул три ящика письменного стола — нет; четвертый — вот она!..       Поставлена. Запечатано. Нужно отправить письмо, но сил уже нет. Сам старик находится в особняке в Гамлете, далеко от Поместья, но его сознание теряется в темных его коридорах, старинных перекошенных аркадах, лестничных пролетах, ведущих в одну лишь бездну. Тени сгущаются вокруг него. Глаза темнеют, заволакиваются полумраком…       Сквозь стекло в закрытом окне через серые облака на небе в комнату с камином проникал тусклый свет. Старик взял пистолет со стола в руку и стал его рассматривать — мастерская работа. Гравировка, узоры, великолепное искусство, совмещенное всем самым лучшим своим богатством… в орудии убийства…       Вот скрипнула дверь. Скрипнула предательски, ровно как и всегда. Юнец осторожно вошел, и с удивлением обнаружил, что Предок обернулся, чтобы взглянуть на своего внука. Услышал? Увидел его? Непонятно. Ясно лишь, что он обернулся.       Он застал его держащим пистолет в руке. Никогда он еще не видел в пустых глазах человека столько боли и траурной безысходности. Никогда еще не было ему так страшно и странно весело в один и тот же момент. Жутко от того, что он никак не сможет помешать событиям, которые должны будут свершиться неизбежно, по велению судьбы. Радостно от того, что он, вероятно, сможет выяснить причину всей этой вакханалии лично…       — Ты… видишь меня?       — Кто ты? Кто ты, видение?! — дед приставил пистолет себе к виску, и, с выдохом, закрыл глаза.       — П-постой! — юнец сделал пару резких шагов в сторону Предка, — Я… я твой внук!..       — Внук? — он с безразличием хмыкнул, — У меня нет внуков…       — Он будет!.. У твоего сына… у твоего… Потомка… у Потомка… будет сын… Я только спросить… На пару слов… спросить…       Юноша опускал руки и голову по мере того, как говорил все это. Предок, не отводя мушкет от головы, молвил:       — Ну, говори… видение…       — Ты… почему ты… решил покончить с собой?       Снова тяжелый вздох. Вздох, который бывает только от долгого и томительного ожидания перед чем-то неописуемо желанным. Но он знал, что он делает. Знал, как ему нужно поступить. Ведь в глубине души у него остались силы бороться с тенями. И он искренне верил, что в его гибели спасение всем остальным. Надеялся, что не ошибется в своем решении. И так нужно поступить. Поступить для того, чтобы не дать осечку. Это решение уже нельзя изменить. Здесь история проходит точку невозврата…       — Я сам довел себя до такого. Я натворил слишком много дел и должен поплатиться за свое деяние. Я должен умереть. Я знаю, что все будет хорошо, если я умру. Я знаю. Вот увидишь. Конечно, спустя время. Только спустя годы, проведенные здесь, ты осознаешь масштабы моих ошибок…       Нужно быть решительным в достаточной степени, чтобы добровольно пойти на смерть. Но эта решительность, которая была у старика, была подкреплена. И подкреплена она была тем, что он жертвует собой ради спасения жизней других; иначе настанет всеобщий хаос…       Предок уж не обращал внимания на то, что юнец пытался отговорить его, хоть и понимал, что это бесполезно. И пусть лицо внука напоминало ему, что в нем еще осталось что-то живое, человеческое, старик продолжил с усмешкой и презрением:       — Мы копали месяцами и годами в поисках вечной жизни. А в награду получили безумие! Перо и пистолет подведут черту моей глупости и проклятию, нависшему над нами. Ты пойми: жажда открытий, постигшая меня тогда, влекла меня так сильно, что не могла быть ни заглушена, ни удовлетворена…       — Но… может быть, еще не все потеряно?       — Поймешь ты уже наконец или нет? — Предок отвернулся к окну, из которого были видны сухие деревья без листвы, готовясь к выстрелу, — Если не умру я — умрёшь ты! Умрете вы все!       Разум уже ослабевал. Свет в душе угасал. Наступала пора, которая должна прийти каждому, ведь все в мире тленно. Знания, сила, красота, любовь… всё ветхо. Сказка! Дымка! Пустые мечты! И всему этому настанет время, без откоса и обмана, настанет пора попрощаться с окружающим миром…       …Наступала пора уходить. Уходить, пока не стало еще слишком поздно…       — Дедушка… — щелчок, — дедушка, стой! Неужели, и в самом деле выхода нет?!..       — Выхода нет… — прогремел выстрел…       Капли крови упали на конверт, на свечу, на стол…       Темнота начала сгущаться, поглощая всё…       …Огонь в камине погас…       …Кромешная тьма…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Продолжение следует…