Темнейшая Область (Том 1)

      Он долго шел среди корежащихся от чумы деревьев в парке. Воздух, и без того иссушенный, отдавал странным, еле ощутимым жаром. Овитые плющом деревья отчего-то покачивались, но листья их, ржаво-желтые на одних, черные на других ветвях, не шевелились. Тропа петляла меж кустов и тернистых зарослей по обеим своим сторонам. Тишина. Вдалеке слышно только расторопное периодичное «кар», издаваемое черными пернатыми, то и дело нарезающими круги ниже темных кучных облаков. На человека наступала сонливость, он то и дело оборачивался, оглядывался по сторонам, мотал головой, только чтобы развеяться.       Ему был нужен покой. Мысли роились в голове, никак не хотели выжигаться тем пламенем, который обыкновенно наемник использовал при искренней нужде. Рам хотел понять себя. Никогда до тех прекрасных и одновременно неясных моментов он не испытывал подобных чувств и невероятно странных для него ощущений. Создавалось впечатление, будто его разум потерялся где-то в петляющих и извилистых, ветвящихся и искаженных лабиринтах сознания, и чтобы выбраться, ему нужно найти ключевую мысль. Но мысль та никак и никоим образом не приходила в голову. Любая мысль, кроме той, что нужно, рождалась и умирала так же быстро, как мошкара. Но ключа не было.       Все вокруг для него было не ново: все те же самые кусты, опутанные лозами с шипами; вероятно, когда-то, по весне они цвели и источали душистое благовоние, но сейчас не вполне возможно возрадоваться такому. Все те же самые камни — мелкие булыжники, валяющиеся при дороге, большие глыбы у деревьев и совсем небольшая крошка гальки, которой совсем изредка была посыпана тропа. Потрескавшиеся черные, когда-то величественные изваяния статуй, давным-давно стоявших здесь и будучи украшением этого в давние времена роскошного и блистательного парка, теперь только грешными воспоминаниями раскрошены и разбросаны тут и там. На постаментах нет никакого названия, да и тип и суть работы, спустя столько лет, трудно определить.       А ключ все не являлся. Как ни старался наемник собраться с мыслями, он, оглядывая очередной развалившийся монумент, совершал в своей голове круговорот чувств и воспоминаний, которые разгоняли скапливающуюся в сознании полноту и действенность. Он спорил с собой, временно покидал свой разум, пытаясь оторваться от волнующегося моря страстных ожиданий и непонятных для него самого впечатлений, и уйти далеко, к покою. Но не получалось. Дошло даже до того, что у убийцы начала сильно болеть голова, и он никак не мог избавиться от бурного потока, который плодился теперь много быстрее, больше и захлестывал пустое пространство, которым еще пару минут назад изобиловал его мозг.       Нужно бы было попытаться не думать, но, как назло, у него ничего не выходило. Состояние его только усугублялось, нарастали тернистые плющи задора и таинственно необычайного развратного побуждения, которое надо бы сжечь факелом или разрубить лопатой. Прибывала также и абсурдность, со своей горестью и фантасмагоричным окончанием века, который наемник тут же себе представил: седые волосы на голове, неопрятная рубаха и передник на теле, грубое и серьезное лицо. Он уверенно и расторопно взмахивает серпом, срезая пучок какого-то растения, неизвестного ему самому — желтоватого и с синеватыми цветами, и случайно режет себе палец лезвием, отчего отравляет себе кровь и скоро умирает от заразы.       Как бы то ни было, он поспешил избавиться от этой мысли, что вышло гораздо лучше, чем если бы он решил попытаться полностью опустошить свою голову от всякой дряни, выжечь весь гудящий улей дотла.       «Что же мне теперь делать?» — только и явилось спустя время, когда наемник свернул за один из поворотов случайно, машинально, как всегда, и даже не задумываясь о последствиях…       Тревожный разум опустел вмиг, как только Рам увидел те следы, что были оставлены кем-то иным, отличным от человека. Они были похожи на звериные, но ни одно известное животное, которое бы имело такие лапы, не приходило наемнику в голову. Никогда еще тот не видел ничего подобного. Сглотнув слюну, он все-таки решил приблизиться к той части тропы, что была будто изрыта чьими-то мощными когтистыми ручищами.       Пчелиный улей взорвался, разлетелся по всему пространству в небытии и исчез, растворившись, возможно, навсегда, не оставшись в памяти и даже не оставив о себе никакого замечания. Конечно же, наемник удивился: немного испугался, был ошеломлен, пошатнулся, на время в его ушах образовался звон, но он скоро прошел; голова болеть перестала. Оставалось только с недоумением произнести, вглядываясь в картину и решительно не понимая суть всего происходящего вокруг:       — Ч-то?       Ответа на этот вопрос не было. Мыслей не было. Ничего не было. Чистота или пустота? Скорее пустота, поскольку навести порядок в своем сознании удается не каждому. Впрочем, откуда-то у Рама возникла удивительная для безвольного смелость, и он подвинулся еще ближе, присев теперь, чтобы рассмотреть оставленные неизвестным существом вмятины от резких ударов и следы. Очевидно было только, что это нечто было выше человеческого роста, намного сильнее обычного воина… может быть, даже и резвее.       — Хм… — наемник поднялся и приготовил оружие, — Кажется, время поохотиться…       Разумеется, как и всякому человеку, Раму пришло в голову, что-то большое создание в три с половиной метра высотой в полный рост с огромными когтями и зубищами представляет опасность не только для любого, кто сунется в парк на окраине города, но и для самого Гамлета. И, конечно же, как вы думаете, что он для себя решил? Правильно — он подумал, что будет благоразумнее заставить это чудовище обрести покой и сгинуть туда, откуда оно явилось…       — Похоже, оно недавно двигалось куда-то в том направлении, — свободной рукой наемник указал в сторону зарослей кустов и тернистого плюща, обилие которого произрастало по краю тропы.       Оглянувшись на поваленное дерево, забрызганное какой-то неестественной, загустевшей, почти пурпурной кровью, наемник автоматически вызвал у себя наступившую рвоту. Он так же быстро и сдержался.       — Мать твою… — Рам был впечатлен увиденным и спустя мгновение уже не был в силах смотреть, а затем добавил, глянув на следы звериных лап, которые вели в заросли деревьев, — Да, он точно там…       Наемник двинулся по непротоптанной, самим им выбранной дороге, размахивая обнаженным топором в разные стороны в предвкушении того, как он будет искусно расправляться с чудовищем:       «Сначала я ослеплю его дымовой бомбой. Потом резко приближусь и буду рубить топором. Будет брыкаться — свяжу веревкой. У него нет никаких шансов…»       Он шел недолго. Совсем скоро послышался странный звук, который походил не то на вой, не то на девичье нытьё. Наемник укрылся за деревом и стал выглядывать на тропу — никого. Рам стал почти ползком добираться до близстоящего тернистого куста. Он услышал тяжелое дыхание какого-то сильного существа, от которого содрогался воздух вокруг. Хруст ломающейся толстой ветви, который последовал затем, заставил бывалого охотника призадуматься. Страх опережал предстоявшие события, а любопытство брало верх над давно еще выработанным, но не так давно притупившимся чувством самосохранения.       Пространство порвал отчаянный рев из клыкастой пасти. Наемнику все больше хотелось выяснить, с каким ужасным созданием он имеет дело. Безоружная закрытая грубой рукавицей ладонь уже отодвинула ветвь куста с шинами и пожухлыми листьями, открыв взору ужасающую картину, представшую перед Рамом гордо, во всем своем жутком и отвратительном великолепии…       Сущность, частично загороженная почерневшей листвой куста и сухими бурыми ветвями, действительно была громадна. Это было грузное единство мускул и сухожилий. Но казалось оно таким только с первого взгляда, потом в глазах оно приобретало уже точность в движениях и упорядоченность в строении. Туша, будто измученная постоянными тренировками, отлаженная донельзя, была оплетена вспухшими, светящимися кислотно-зеленым светом венами. Удлиненная морда, посаженная на толстую, но не жирную шею, скрывала в себе множество кинжалов-зубов, пожелтевших, будто от табака, и окропленных кровью, а голова увенчана была длинными, чуть изогнутыми козьими рогами. Глаза, посаженные монокулярно, были скрытыми темной дымкой, притупляющей их ясность. Мощные передние лапы зверя, на которые он опирался, имели длинные когти, острые, будто ножи. Задние же, с выпирающими коленями и опирающиеся, согнувшись, только на часть ступни, поднимая пяты были сильны не менее и приспособлены для скачков.       «Ага! Вот он!..»       Свободная рука сняла с пояса дымовую гранату, бросила ее в открывшееся отверстие в кусте и схватила конец веревки с крюком. Послышался хлопок; зверь взвыл, в тот же миг оказавшись слепым. Спустя еще мгновение его связали веревкой и притянули резким движением. Еще секунда, и за всеми продуманными действиями последовал мощный апперкот, отбросивший чудище в сторону. Снова завывание, но теперь оно переходило не то в мычание, не то в хрипение. Беспомощный, монстр повалился наземь, ударившись головой о корягу, и задыхался. Еще чуть-чуть, и зверь будет мертв. Пара ударов топором, и он готов. Чудище беззащитно, его легко истребить…       Но вдруг Рам остановился, глянул на бедного зверя, и более не смог сдвинуться с места. Сапоги как будто увязли в болоте, и как он не силился ступить шагу, не получалось ни черта.       Существо дергалось, пыталось разорвать веревку, стянувшую мощную грудь, но не выходило. Ничего не получалось ни у того, ни у другого. Зверь повернул голову, так что один глаз его, хоть косо и не полностью, но увидел своего обидчика. Из ока скатилось несколько крупных округлых капель, окропивших морду влагой…       — Аргх! — это было человеческий крик от безысходности и загнанности, испущенный из пасти зверя; на лице Рама под шлемом ясно выразилось недоумение.       «Ч-что за хрень?!.»       Руки сами собой разжались, схватились за голову, ноги согнулись, пригнув тело к земле. Веревка перестала сжимать легкие, препятствуя дыханию, и зверь вздохнул свободно. Жуткая пасть раскрылась, обнажив зубы и вывалив наружу толстый змеиный язык. Наемник встал с колен и сделал пару шагов назад. Теперь, укрываясь за ближайшим деревом, он то и дело повторял про себя:       «Только не нападай, только не нападай…»       Он ощущал себя странно. Он не чувствовал страха, не понимал, что ему стоит удрать. Слабость становилась сильнее с каждым шагом — Рам все больше осознавал, что жалость, как быстротечный яд, проходит по всем его венам, впитывается в мозг, вызывая недомогание от чувства вины. Наемник только опасался, что, обозленный на него, зверь кинется к нему и разорвет его в клочья. Но это предостережение было так слабо, что охотник мысленно махнул на него рукой. Дрожи не было — была только нехарактерная тяга к тому, чтобы прекратить безумства кровопролития и пощадить зверя. Удивительно; что бы ему стоило схватиться за топор и отрубить погани голову? Было что-то, что мешало ему совершить такой… подвиг или проступок? Похоже, для него самого это явно не было что-то благородное и справедливое, с чего можно взять пример. Ох, как же давно он не задумывался о морали…       …Резко вскочив, чудище в буквальном смысле стало безжалостно срывать с себя плоть и кожу, как будто освобождаясь от нее. Жалобные крики и стоны продолжались, и были уже громче и отчетливее. Сбрасывая жесткую и грубую оболочку сильного зверя…       …Лукард укрылся набедренной повязкой былого чудовища, как саваном, пытаясь также и обнаружить остатки цепей, порванных от приступа агрессии…       — Черт… — наблюдая, как шкура чудища начинает сгорать, Выродок всхлипывал не без печали.       Раму повезло. Так он сам подумал, сам же и осознал. Он ведь мог, если бы не сдерживался, лишить жизни невиновного, не осужденного. Был ли этот мученик в тот момент виноват лишь в том, что в нем таится опасное, бесконтрольное чудовище, дышащее гневом, извергающее из пасти чистейшую ненависть, рвущее все вокруг на мелкие клочки ярости?       «Я что… едва не убил человека?» — наемник был шокирован увиденным не менее, чем Лукард — тем, что он остался жив.       Только от силы воли этого человека зависит, сможет ли он укротить в себе зверя и не сойти с тропы разума. Удержаться от соблазна порвать оковы — значит защитить не только себя, но и всех остальных, от монстра, что скрывается внутри. Однако он сильно воздействует на человеческое сознание. Чем более этот демон крепчает, чем более эта сущность подпитывается окружающими упреками и насмешками, тем более ясно слышится этот голос. Это не совесть, скорее, что-то противоположное, в корне отличное от нее. Сперва это шепот, потом манящий, беспечный голосок, а после — уже требовательный, злостный крик:       «Ты достоин большего! Ты силен! Они слабы! Убей их! Уничтожь их! Порви их в клочья!..»       — Э-эй… — узник позвал человека, спрятавшегося от него за деревом, робко и неуверенно; тот долго не отзывался, но вскоре вышел из укрытия и мало-помалу стал подходить ближе:       — Ты… — Рам покосился взглядом на оброненный им топор, и хотел было почесать затылок, но вспомнил, что его голову защищает шлем-маска, — Кто? Нет. Что ты такое?       Тощий и бледный, человек, надевавший теперь на себя порванные в гневе цепи, слегка улыбнулся:       — Честно — я и сам не знаю.

***

      — Стой! Куда ты так несешься?!       Мико встретила Ричарда на крыльце коттеджа, удивленно раскрывая глаза и восклицая через силу из-за сильной отдышки. Она бежала. Беспокоилась.       Еще пару десятков минут назад она была в парке и разговаривала с Лукардом, который был под влиянием сильного стресса. Его преследовала безысходность. Она не знала, как помочь ему избавиться от этих мыслей; потому она и решила для себя, что оставит его в покое.       Встретив на улице Гайета, она сразу начала его расспрашивать, спохватившись, где Ричард и куда он пошел без нее. Глядя на нее пристально, Прокаженный только развел руками. Волнение возникло тотчас же. Вспомнив, где она видела рыцаря в последний раз, беглянка в скором темпе поспела на главную площадь Гамлета…       …оттуда уже было рукой подать до Гильдии. Там, возле двери, когда девушка уже собиралась войти, она была окликнута резким сопрано. Герата.       Поначалу Мико испытывала смущение, и не верила, что Дикарка могла знать, где крестоносец. Но, получив совершенно точное направление и приняв его за должное, она рванула с места. Не сказав ни слова, Арбалетчица помчала по ветвящимся и петляющим улицам города…       Под алым небом спрятанного в душных облаках багряного светила она, не оглядываясь, прижав свое оружие ближе к себе, делала резкие повороты, пересекая переулки и небольшие скверы между полуразрушенными постройками.       Вздымая клубы грязной пыли металлическими сапогами и тяжело дыша, привыкшая к постоянным погоням и перестрелкам, резвая девушка отчего-то, сама не понимая отчего, своими зоркими темными глазами лихорадочно оглядывалась по сторонам — то налево, то направо…       Воительница с севера сказала ей, что та сразу узнает этот дом со светлой крышей, почти неприметный снаружи, но роскошный внутри. И она не ошиблась…       Дверь распахнулась резким ударом коленом и ударилась о стену. Крестоносец, выбежав на крыльцо, чуть было не оступился на немного скользком каменном возвышении. Он был резко схвачен за руку выше локтя, но не понял, кем именно, и, припоминая все, что он видел до этого, желал вырваться из этой хватки.       И у него почти получилось: он было дернулся в сторону и отпрянул от стоявшей перед ним Арбалетчицы с растрепанными теперь черными волосами и запотевшим лицом; в кромешной тьме он не заметил свою недавнюю подругу. Рыцарь чуть было не нанес резкий удар локтем, но что-то остановило его; Мико вздрогнула и снова вскричала:       — Да стой же ты, стой!       Ричард задержал ногу в воздухе, и, все пытаясь отнять у девушки свою руку, стоял, подобно недвижимому и бесчувственному монументу…       Ладонь разжалась; рука крестоносца была отпущена. Дымка перед глазами рассеивалась, очертания прояснялись тем больше, чем больше времени проходило, до тех пор, пока Ричард не увидел при свете, не кроваво-красном, но совершенно обычном, знакомые ему милые черты лица и тела темнокожей беглянки.       — Ты что, — спросила она, наклонив на бок головку и вновь прижав к своей защищенной броней груди арбалет, — не узнаешь меня?       По коже прошла дрожь, в сознании воспоминания свежо предстали живыми картинами; крестоносец поставил висевшую какое-то время назад ногу на каменный пол.       — Сэр… — Арбалетчица потупила взгляд и отвела глаза в сторону от него, — Что с вами?       А он все молчал. В горле застрял влажный ком, который препятствовал даже свободному дыханию. Лицо охватило жаром — если бы Мико сняла с него шлем, она бы увидела, что грубая кожа его увлажнена потом. Создавалось ощущение, будто шрамы — следы былых сражений, сильно кровоточили.       А он все молчал. Он не мог ничего сказать в ответ. Странно, но привычный к вежливости и пристойному поведению, Ричард все-таки колебался. Голову с необычайной быстротой заполняли странные мысли. Нужно было бы продумать каждый шаг, не действовать спонтанно.       А он все молчал. Мико не видела его пустой взгляд, но чувствовала его отсутствие, ощущала сухую отчужденность; не понимала. И заливалась слезами. Хотелось поверить во все. А вдруг нет? Вдруг иллюзия? Такая же, как и все то, что он видел в коттедже. Даже само здание снаружи выглядело намного менее величественным, чем изнутри. Чем-то мистическим и таинственным веяло вокруг. Но как уверовать в то, что происходило с ним теперь, когда беспечное сознание уже выдумывает, как беззащитная дева разрывается в клочья и гуща розовой плоти со множеством кровожадных пастей принимается его пожирать?..       …Он все молчал. Ему было страшно.       Страх. Одно это слово напоминает нам о чем-то таком, отчего нам более всего боязно. Страшно может быть ото всего. Кто-то боится мышей, кто-то — змей, кто-то — темноты, замкнутого пространства или даже собственного отражения в зеркале. Но особенно страшно бывает тогда, когда ты воочию видишь свою смерть. Причем гибель такую, которая исходит от твоего ближнего…       — Сэр! Сэр!.. Это же я… Мико!       «Мико… с латыни это значит… Вспышка! Искра! Боже…»       Давно он такого не испытывал. Может быть даже, что никогда, поскольку сам крестоносец этого не помнил. Замуж ему прошлую жену за него выдали насильно; однако он дорожил ей, несмотря на все, и даже на тот факт, что, вернувшись из Крестового Похода, он позабыл даже, что любовь существует. То, что, как он думал про себя сам, когда-то давным-давно растаяло внутри него, заледенело снова. Холодное, непонятное, ему самому непостижимое, это что-то внутри его сердца принудило его испытать, прочувствовать и принять.       «Но… как? Неужели… Бог вновь ниспослал мне испытание? Значит, он не забыл про меня! Еще не все потеряно!..» «Даже малая толика надежды, хоть и отчаянной, никогда не лишняя…»       Девушка уже не трясла его за плечи и повторяла только одно слово; на глазах ее выступало великое цунами горьких слез:       — Очнитесь!..       Скоро она уже не смогла говорить, обессилела, упала на колени и закрыла лицо руками. Ричард робко, как ему совершенно несвойственно было, приблизился к Арбалетчице на полшага. Он сказал:       — Я в порядке…       Ответа не последовало. Тогда он добавил, тоже сквозь зубы, как будто силясь про себя промолвить что-то другое:       — Вы можете встать…       Она перестала плакать, но все-таки у нее не было сил подняться. Закрыв лицо ладонями в железных рукавицах, она все сидела на коленях и всхлипывала. Ричард хотел положить меч, но неловко обронил его, отчего на лезвии образовалась еще одна скола. Звон металла заставил обоих слегка содрогнуться оттого, что тот возник неожиданно. Крестоносец поднял арбалет и протянул девушке свою свободную руку. Та, охотно на нее опершись, уже совсем скоро неуклюже стояла, потупив глаза:       — В-виновата, — она снова шмыгнула носом, все еще прикрывая заплаканное личико другой рукой, — Опять… нет, не опять… как всегда… расчувствовалась… простите…       Рука рыцаря оказалась у нее на плече, арбалет — в руках. Ричард поднял забрало: под ним он был все тем, кого она знала еще со вчерашнего дня — спокойным, рассудительным человеком, который прошел через многое. Так же, как и она, он прибыл в этот проклятый край от безысходности. И сближает, роднит их тот факт, что оба они потеряли всех родных, которые у них были. В глубоких очах она видела какое-то слово. Но слово это было такое далекое, туманное, как неясная даль заснеженной пустыни в морозную зиму. Блеск — метель; слеза — буран; упавшая с моргнувшего глаза ресница — не загаданное желание, которое быть может, исполнится. А может, и нет. Один Бог разве мог сказать, свершится ли оно, или сгинет во тьме, как и все остальные…       Увидела. Вздрогнула. Хотела было отпрянуть, но не смогла пересилить что-то, что заставляло ее стоять на месте. Хотела было рассмеяться, но сдержалась от этого побуждения. Должно быть, подумала, что ей стоит сохранять приличие в его присутствии. А тот прищурился, глядя в ее лицо, все еще влажное от слез, и произнес, вновь раскрывая глаза:       — Улыбнись. Ну же…       Её нужно было ободрить. Нужно было сказать что-то еще, но и этого оказалось достаточно. Эта улыбка, кроткая, робкая, отчего-то заставила Ричарда поднять уголки своих иссохших губ в ответ.       — Сэр…       — Брось ты эти формальности… не называй меня так. Лучше пойдем отсюда. Не нравится мне это место…       — Д-да… — после слов рыцаря Мико сама как-то поежилась, будто от холода, — И поскорей бы…       Даже после разговора прошлой ночью она мало выведала о нем. А все потому, что, рассказывая о себе, крестоносец не распространялся особенно, часто молчал и переходил в общении от одной к другой теме. Но ведь узнать-то хотелось… неясно, отчего, но хотелось.       И вот они пошли. Неторопливо, собрав с собой все вещи и изредка переглядываясь. В этом молчании было все — необычайная кротость беглянки и суровость рыцаря, каждый из которых вернулся к прежней веселости и какому-то непонятному, одним им ведомому счастью. Вороны с их торопливым карканием не могли заглушить мыслей; ветер, давным-давно утихший, теперь занялся снова и стал трепать незащищенные волосы. Пыль под сапогами не вздымалась, аккуратная поступь была тихой, еле слышимой. И всякий раз, как начинался новый порыв, Ричард благодарил себя за то, что снова может чувствовать, что он — не бесполезный кусок черствой плоти, защищенный латными доспехами. В него вернулся кто-то, кто позволил ему вновь ощутить всю прелесть, красоту и необычайность всего, всякого и каждого, каждой вещи. Все было отвратительно, но красиво. И только Мико казалась ему не столь же, как все прочее, противным, но напротив — самым прекрасным; казалась чем-то, что должно бережливо обнято и прижато к самому сердцу, которое колотилось равномерно, но тяжко…       Горло размягчалось внезапно наступавшей тяжестью давления изнутри, голос становился менее сухим, неузнаваемым. А мятежная душа все пыталась разорвать эти оковы, хотела показать все самое лучшее, что приберегла, казалось, для этого самого момента…       — Ричард?       — Да, Мико?       — Что с тобой опять? Ты какой-то странно угрюмый…       Крестоносец вздохнул, глядя в сторону какого-то странно зеленоватого облака на тучном заволоченном мглой небе:       — Думаю.       — О чем?       — О том, как хорошо было бы, если бы я встретил тебя раньше…       — Да?       — Я очень жалею, что не мог изменить твою жизнь.       — В каком… смысле? — Арбалетчица теперь отчего-то тоже задумалась и оглянулась на рыцаря.       — Мне жаль. Просто жаль, что не мог повлиять на ход событий. Теперь тебе приходится выживать в мире насмешек и злостных козней… взять, к примеру, Смотрителя. Генрих вообще отдельная личность, о которой я вспоминаю крайне редко, но он и есть тот самый отвратительный тип, на которого не хотелось бы обращать лишнее внимание. Его поведение оставляет желать лучшего — оно противоречит всяким канонам и правилам; он отрицает догмы и стихи. И в последний раз именно он уколол тебя своими словами. Ох, как бы мне хотелось, чтобы я мог защитить тебя от всего этого, чтобы я мог найти тебя еще тогда, когда этого всего не случилось…       — Но зачем? Судьба, в конечном счете, свела нас вместе… как видишь, я все еще здесь…       — И правда… — спустя время, сворачивая в очередной раз за угол, Ричард как-то не к месту добавил, — Забавно, но именно к Смотрителю мне и придется пойти. Нужны припасы для порученного мне похода…

***

      Было душно. Он снова был в той прихожей, которая со времени его последнего пребывания там совсем не изменилась и не приняла никакой, даже самой малой степени опрятности. Было все так же темно и пыльно. Нужно бы было открыть дверь, но Ричард задержал дыхание и прислушивался к тому, что происходило за дверью, в кабинете Смотрителя…       …А за дверью был шум. Дикарка приперла к стене Генриха, которого сочла для себя слишком уж тупым, даже настолько, что ее внятные реплики были недоступны для его понимания. Причина этому крылась также и в том, что за внешней оболочкой странных пристрастий и порочных высказываний, сквернословия и порой даже отрицания богов скрывается могущественное агрессивное создание, которое, чуть ему что-то не понравится, звереет и лезет в драку. Так и сейчас.       И крестоносец сразу ее узнал. Он догадался, что происходило в то время, но не спешил выручать из возникшей неприятной ситуации своего «лучшего друга». И в то же время перспектива задохнуться его не прельщало, а потому он отворил дверь, впустив в прихожую воздух. Петля предательски скрипнула, но, что странно, не выдала его появление. Все остальные — шут Пенни со своей непонятной улыбкой под белой маской с красными пятнами, и какая-то девушка со светлыми длинными волосами в кожаном темном пальто в шляпе и в белой шелковой рубашке с пуговицами, с киркой и парой кинжалов на поясе, смотрели на драку в изумлении и каком-то странном трансе.       Они не обратили внимания даже на то, что рыцарь скоро вплотную приблизился к Герате сзади — она уже отстала от Смотрителя и, тяжело дыша, вслух возмущалась и кидалась в разные уголки комнате разносортными оскорблениями, причем все из них даже сам рассказчик не в состоянии будет перечесть…       Рука в железной перчатке оказалась на плече у воительницы, так что она от неожиданности замерла. В оцепенении, ее шея медленно поворачивалась, чтобы глаза могли рассмотреть обидчика. А завидев Ричарда, лицо которого тогда было уже закрыто шлемом, Дикарка дернулась, так, что ударилась об угол прилавка. Генрих уже, ухмыляясь, едва не позабыв все недавно произошедшее, сложив руки перед собой радовался тому, что он не получил еще пару-тройку лишних синяков себе на бесстыдное лицо.       Крестоносец только кивнул в левую сторону, глядя на Герату, а та, все еще не оправившись от гнева и ярости, следила за каждым его движением. Спустя пару секунд она осмыслила его немую фразу и, ничего не говоря, проследовала за ним в прихожую. Перед тем, как выйти из кабинета, она еще раз косо глянула на Смотрителя, а тот, будто ничего и не было, злобно скалясь, улыбнулся, показав всему миру свои пожелтевшие и кое-где почерневшие зубы. Очередной повод для взбучки Дикарка в этот раз отложила на потом, применяя все усилия своей воли, чтобы справиться со своим негодованием, если это состояние можно считать таковым…       Пенни оглянулся на уходящего крестоносца с некоторым недоверием, но скоро тоже понял суть происходящего. Никто не увидел, как он широко раскрыл глаза и открыл рот, не издав при этом ни звука. Никто не понял его удивления, даже притом, что даже под маской это было вполне заметно…       Он давно не видел таких приступов агрессии со стороны Дикарки, хотя для нее это естественно. В последний раз это случилось пару месяцев назад. И опыт показывал, что не было такой силы, которая могла бы утихомирить её гнев. А сейчас произошедшее привело шута в оцепенение, ведь одно только появление рыцаря заставило утихнуть разгоревшееся бушующее, всепоглощающее пламя. В голове встал немой вопрос без сути и смысла, ответа на который ни у кого не было…       — Нда… — когда дверь захлопнулась и шаги обоих бывалых воинов начали отдаляться, Пенни прибавил, бренча по струнам лютни, которая, до того, как тот ее снял, висела у него за спиной.       …Выйдя на свежий воздух, Герата выдохнула с облегчением и сурово глянула на крестоносца, подернув губами и не поворачиваясь к нему лицом:       — Ну что?       — Есть работенка, — Ричард, заметив, что его собеседница изрядно оживилась, продолжил говорить, — Господин поручил мне руководить одним делом. Ты можешь мне пригодиться…       — Ты ведь, — теперь она не оглядывалась по сторонам, а обернулась к нему, — не будешь меня гнобить за то, что произошло вчера в трактире?       — Зачем мне? — он удивленно пожал плечами и хотел что-то сказать, но его перебила Дикарка:       — И то правда.       — Но все-таки не все в наших силах. Помни об этом…       В голову проникли воспоминания о доме, она ни с того ни с сего заговорила, перед тем надув щеки, которые щекотал прохладный осенний ветер, и снова опустошив их:       — Я скучаю по снегу. Он такой… холодный. Там… на севере… он падал такими крупными белыми хлопьями — засыпал крыши хат, тропы, дороги, ели… всё-всё. У меня о нем остались в памяти только теплые воспоминания…       — Как я тебя понимаю…       Ричард приобнял ее, подойдя сзади; она хотела было вырваться, но по щеке скатилась слеза, она замерла. Они так стояли и молчали довольно долго, пока не разошлись. Герата еще раз поблагодарила его за выдавшуюся ей прекрасную возможность проявить себя в действии, а он пошутил, что захочет на это посмотреть, только если выпьет пару лишних кружек эля…

***

      Удар.       Резкий взмах булавой отбросил очередного вооруженного костяного солдата. Тот ударился о старую каменную стену, сложенную из темных кирпичей, затянутых паутиной блоков и давным-давно высеченных из серости скал колонн. По серым камням прошлась трещина, зияя теперь и впуская тонкий лучик света. Скелет лишился одной из своих конечностей; рука, в которой он держал проржавевший клинок, рукоять которого была обмотана сухой грязной тканью, отвалилась при столкновении — держалась она некрепко.       Воссияла вспышка, которая осветила комнату с приставленной к другой, хлипкой деревянной стене дыбой, на которой давным-давно распяли какого-то беднягу. С тех прошло столько времени, что невозможно было с точностью сказать, какого он был пола — остатки полуразложившегося трупа уже прогнили и почернели настолько, что мух больше уж не привлекали совсем. Повсюду на полу валялись разломанные по отдельным костям противники — части скелетов разных мастей и видов, но чаще всего посеревшие и скрытые под тонким слоем серой гнили, глаз не радовали. Но этот бой совершенно точно окончился в пользу доблестных воинов Света. «Но с их победами возрастает и сопротивление…»       — Это было слишком просто! У него не было никаких шансов… — Густав еще пару раз победно взмахнул булавой.       — Да уж, пожалуй… — подметила женщина в зеленом одеянии с капюшоном и белой маске с длинным вороньим клювом и защитными очками на ней.       — Твоя сила больше походит на дар Божий… — произнесла весталка, оглядывая разбросанные по комнате отдельные кости, руки и ноги поверженной нечисти.       Собака Владимира гавкнула, виляя хвостом, а он сам стоял теперь, скрестив руки в перчатках, одну из которых защищал также обитый кожей наруч, доходивший ему до локтя, перед собой:       — Я думаю, это скорее плод усердных тренировок…       — Век живи, — воитель поправил наплечник своего латного панциря, — век учись… и все равно ничему не научишься…       Он был уверен в себе. Густав вообще всегда уверен в себе, особенно тогда, когда дело доходит до схватки. Он прошел через десятки сражений и сотню небольших битв — ему нет равных в тактике и боевых навыках. Его дело, как он распорядится своей силой, которая в нем, как бывает в очень редких случаях, сопоставима с военной мудростью. Он может командовать собой и наносить сокрушительные удары, а также может и направить своих союзников и вывести их из огня. У ветерана небывалый опыт; он тверд, силен и умен — превосходное сочетание в одном гармонично развитом теле. Он не может просто так потерпеть поражение. Исключено. После того, как он проиграл одну битву, после того, как испытал траур, который запомнил на всю свою жизнь, после того, как потерял лучшего друга, которого не смог уберечь, он стал другим. Густав изменился в корне — движения приобрели некоторый автоматизм. Прошагать сотни миль, уничтожить тысячи врагов, в поту, в крови, в ярости, дано отнюдь не каждому. Он прожил на войне двадцать с лишним лет, успел поседеть, но не постареть…       «Может быть, я и стар, но уж никак не бесполезен», — так думал он про себя.       Чумной доктор к тому времени уже осматривала тело человека, которого распяли на дыбе. Руками в перчатках она стала разбирать еле держащиеся вместе останки, чем вызвало бурную реакцию каких-то личинок, расплодившихся в достаточном для вызывания рвотного рефлекса количестве внутри трупа. Склизкие создания стали ползать по рукам, но Надежда не растерялась и бросила себе под ноги тканевый мешок с отравой, которых было достаточно на ее поясе; спустя минуту все гады передохли.       «Могло быть и хуже…» — невольно думала она, сдерживаясь, чтобы не опустошить свой кишечник.       — Эй! — окликнул доктора Дрессировщик, стоя возле высокого шкафа, прислоненного боком к стене у другого прохода; он уже собирался снять с книжной полки небольшую деревянную шкатулку, — Ты чего там копаешься?       — Я… — доктор, сама не зная, отчего, на миг забыла все языки и говорила на своем родном, так что понимал ее только Владимир, — Я — ничего…       — Смотри у меня… — страж порядка с русыми волосами, усами и бородой, строгими и четкими чертами лица, пригрозил ей пальцем, — И говори лучше на германском, а иначе никто не разберет…       — Ой, точно… — спохватившись, она дальше на местном сказала остальным, что с ней все хорошо, и что она готова продолжать путь.       Шкатулку, которую сняли с полки книжного шкафа, в изобилии покрытого паутиной, готового развалиться в любой момент от неловкого удара или толчка, открыл Густав. В походную сумку воителя поместили несколько золотых монет в мешочке, который София достала со дна сундучка…       — Постойте! — подходя ближе к остальным, Надежда заметила полке что-то еще.       Она достала с неё какую-то книгу. Кожаный переплет был во многих местах беспорядочно изорван, а пожелтевшие от времени страницы был истоптаны и покрыты тонким слоем грязи. Кто-то спрятал часть времени, нанесенную на бумагу, здесь. С трудом разобрав этот текст, доктор поняла, что держит в руках страницу истории — записи участника одного из предыдущих, обреченных походов…

***

Истоптанный дневник Себастьян не вернулся из караула. Мы ужинали, как вдруг по залам этого некогда великого дома разнесся жуткий рев, а затем прозвучал выстрел. Побросав миски, мы поспешили к Себастьяну, но нашли только его пистолет и кровавый след, ведущий во тьму. Идем по нему. Мы сражались в восточной галерее, а многочисленные портреты наших предков равнодушно наблюдали за кровопролитием. Алхазред, пламенное сердце нашей дружины, отправил на тот свет немало врагов. Я остро ощущаю его отсутствие и помню, как обмочился, когда его безжизненное тело упало наземь с предсмертным воплем, вырывающимся из окровавленного рта, потому что какой-то злодей ножом пропорол его легкие. Но все же мы победили, и движемся дальше. Хивелл, добрый друг, примерный боец, прошедший королевские войны и множественные стычки в этих залах, встретил свой печальный конец. Мы вдвоем искали святилище и порядком устали. Как оказалось, усталость может лишить жизни: Хивелл не заметил механизма, который выпустил шипы, пронзившие моего товарища. Он медленно умирал у меня на руках, еще один исполин, павший в этой безумной погоне… Теперь я остался один, измученный, но не сломленный. Я иду дальше. Я СТАЛ ОТМЩЕНИЕМ! Все сектанты отведают моей палицы, а бандиты испугаются моего рёва! Их намного больше, что правда, то правда, а еще я истощен и почти сошёл с ума. Но я буду идти вперед до последнего вздоха и тех, кто осмелится осквернить мой великий дом, ждут невыносимые муки! А вот и они! Пора гасить факел… Я НЕ БОЮСЬ ТЬМЫ! ЭТО МОЙ ДОМ И ГОРЕ НЕЗВАНЫМ ГОСТЯМ!..

***

      Надежда решила, что не вправе разбрасываться подобными документами, содержащими важную информацию, или хотя бы обрывки каких-то сведений, а потому убрала дневник за пазуху. Закрытой, шкатулку решено было затем поставить на место, поскольку сама она особенной ценности не представляла.       Открыв скрипучую высокую двойную дверь, группа двинулась дальше, по темному коридору…       Гнилые опорные балки, покосившиеся колонны, подпирающие арочные своды аркад. В одном из тесных уголков коридора кто-то свалил несколько хлипких ящиков, но при осмотре выяснилось, что все они были совершенно пусты. Каков был смысл в том, чтобы оставлять их здесь, было неясно никому из членов группы…       Кости поверженных скелетов после очередного короткого боя валялись теперь, беспорядочно раскиданные по всему полу. София еле оправилась от того, что какой-то костяной карлик в пурпурном одеянии и дорогом меховом головном уборе плеснул ей в лицо вином из кубка с ободранной позолотой. Напиток столь много повидал времен и видов, что приобрел отвратительную терпкость в источаемом им «благовонии». Весталка навсегда запомнит довольную рожу этого нечистивого придворного с приоткрытым бесплотным ртом с окропленными багрянцем зубами…       — Мм-ерзость… — монахиня явно была возмущена всем недавно произошедшим; каким-то чудом ей удалось не исказить и сохранить остатки своего прежнего бледного лица.       — Ты в порядке? Владимир заметил, что его пес, тщательно обнюхав ткани на одежде костяного придворного, заскулил и принялся теребить мертвеца своими сильными лапами.       — Д-да… — отряхнув рукой в перчатке латный нагрудник, девушка выдохнула, прибавив пару слов и подернув плечом, — В полном.       Чумной доктор уже осматривала полуразвалившегося скелета, который до сих пор не выпустил их рук, все еще отдающих могильным холодом, копье, и который был облачен в чешуйчатую кожаную броню с заклепками. Шлем, который она сняла с его черепа, оказался необычным. Серый металл, отличавшийся от проржавевшего железа, из которого были скованы лезвия клинков и мечей поверженных костяных солдат, отдавал на свету странным золотым блеском…       — Ого… — Надежда продолжала крутить в руках и рассматривать эту незамысловатую штуковину, — Неплохо…       Доктор не стала задерживать остальных и убрала находку к себе в сумку… …Но набитые рюкзаки могут привлечь нежелательное внимание…       Скоро на глаза путникам попалась довольно солидная глубокая чаша, доверху наполненная темно-серым пеплом. По краям чаша была украшена позолоченными черепами и причудливыми узорами, составленными из разнородных искусно изготовленных чьей-то мастерской рукой серебряных костей, которые смотрелись на сероватом камне очень даже красиво, несмотря на мрачное содержание. На дне пепельницы совершенно точно что-то было…       — София, — Густав остановился и придержал жестом рукой остальных, — Ты святила воду перед походом?       — А как же…       — Ну так давай ее сюда. Попытаем счастье. Может быть, что-то и выйдет…       Весталка достала из своей сумки бутыль, наполненную святой водой. Густав решил, что, пролив ее на пепел, он сможет чего-то добиться. Ошибки не было — на глазах у всех эта серо-черная труха начала расплавляться; оставалась только вода… и что-то еще.       Теперь на дне чаши можно было разглядеть несколько блестящих ограненных камней. Не показалось — красный, синий, зеленый. Зеленый, как расплавленная зависть, изумруд; алый, словно жгучее желание, рубин; синий, как несбывшиеся мечты, сапфир…       Драгоценности тут же были собраны и отправлены в сумку. Четверо двинулись по коридору дальше…       Факел в руках у доктора скоро осветил вставшую на пути у героев мешанину их камней, костей, и обломков, которая обвалилась с потолка и, загородив проход, не оставив мельчайшей щели, стала серьезным препятствием. Из сумки, которую тащила за собой весталка, было извлечено четыре крепких заступа.       Лопаты всем показались достаточно надежными, чтобы справиться с задачей. Взявшись за ручки орудий, бравые солдаты, сплоченные общей целью, стали разгребать завал. Камни убирались с трудом, но все же это было лучше, чем разбирать суматошно нападавшую массу голыми руками…       Слуга закона, на время того, как он сам работал, приказал своему псу охранять проход. Надежда, вытаскивая из-под обвалившихся глыб очередной труп, вдруг припомнила, что говорил ей Ха-Ёш перед тем, как она ушла за ворота города: «Ты увидишь много мертвых, но никто из вас не умрет. Главное — не потеряй голову»       Этот человек, обладающий сверхъестественными знаниями, действительно был ей мил. Она сама точно не могла себе сказать, что она ощущала по отношению к нему. Еще совсем недавно она возмущалась своим собственным мыслям, словам, действиям, последствия которых, впрочем, как и всегда, были необратимы. Доктор не знала, что ей сказать при следующей встрече, как себя повести.       Понадеяться на то, что Оккультист и так все знает, и ничего не сказать? Нет. Она твердо решила, что должна поведать ему о своих чувствах и их причинах. Она опасалась, что, возможно, ее слова обожгут его, заставят изменить его отношение к ней. Но она была тверда.       Да, конечно, она бы могла подойти к нему вплотную и на ухо беспечно прошептать: «Да, я люблю тебя», но что бы это было тогда? Наглая и подлая ложь. А обман есть то, что больше всего обижает человека…       Даже почувствовав, что Ха-Ёш уже давно следит за ее мыслями, понимая, что ему уже давно ведомо все, она обязала себя сказать ему обо всем самой. Она должна была повести себя так. Было бы намного хуже, если бы Надежда злоупотребила своим правом на молчание. На ее взгляд, с нравственной точки зрения это принесло бы еще большую обиду…       — Эй! — размышления доктора снова прервал вестник справедливости, вновь задорно посмеиваясь и призывая не спать; Надежда вздрогнула, услышав этот окрик, но без колебания в голосе произнесла, немного смеясь:       — Да тут я, тут… — она выпустила из рук скелет, покрытый туго обтянутой вокруг костей иссушенной плотью, отчего тот упал на каменный пол, издав глухой звук от удара головой, — Работаю…       Грохот очередного упавшего камня заставил доктора обернуться…       …Воитель, стоявший теперь возле сваленных в кучу глыб, держал в руках громоздкий кусок жесткой, немного пористой породы, несколько влажный и оттого почерневший. Он, казалось, особо не напрягался с этой тяжестью; на суровом и некогда сердитом лице сквозь седую бороду проскочила детская улыбка:       — Так держать! Э-эх… — очередной камень с громким шумом и треском повалился в общую груду подле Густава.       Весталка управлялась с лопатой несколько неумело, но это не помешало остальным разобраться с преградой: совсем скоро дорога была расчищена, и отряд мог бы спокойно продвигаться дальше, если бы пес Владимира вдруг не залаял, не пройдя и пары своих, коротких, собачьих шагов.       — Тсс! — хозяин Мухтара видно напрягся, услышав завывания своего четвероногого друга, когда тот приблизился к стене справа от него, — Кажется, там что-то есть…       Густав, неуклюже перебирая ногами, подошел к образовавшемуся от вывалившегося кирпича небольшому отверстию, но, как ни силился глянуть внутрь него, разглядеть смог только кромешную темноту. Постукивание по камням в стене выявило также и пустоту, которая совершенно точно была за этой преградой. На лицах у всех образовалось напряжение.       — А ну-ка! — Воитель резко отпрянул от препятствия на своем пути и зачем-то шаркнул ногами о пыльный темный пол коридора, — Разойдись все!       — Что ты задумал? — удивленно спросила весталка, поджигая очередной факел, конец которого был обмотан тряпкой, пропитанной горючей смесью.       — Как, что? Ломать!..       — Да, это получается у него лучше всего… — Доктор неловко подметила это в тот самый момент, когда тело бывалого воина, будто пушечное ядро на большой скорости, набранной с рывка, столкнулось со стеной; часть звуков, оставшихся позади фразы, сглотнул шум.       — Не получилось?.. — Владимир спросил это с усмешкой, будто желая раззадорить своего приятеля, но тот без колебаний вскричал, будто обращаясь к самому себе:       — Ещё раз! Э-эх!..       На скорости бывалый старик снова влетел в стену, но этот удар тоже не дал сильного эффекта. Однако возникшая в ней трещина взбодрила его — он повторил свою попытку снова, всколыхнув окружающий воздух и подняв тучу грязи. Все остальные вовремя отошли в сторону, потому что латник уже секунду спустя стал делать суровый замах своей дубиной, удар которой сокрушил стену, выломав часть блоков и обрушив близстоящую колонну с шумным лязгом, грохотом и треском…