Диссонанс

Месяц назад погиб Буцуна Сенджу — глава клана, в очередной неудачной стычке с Учихами. Те в стремлении показать врагам острые зубы зашли непозволительно далеко, вздумав увеличить границы собственных владений. Но теперь что у Сенджу, что у Учих новые главы. И подумать только — ими стали бывшие друзья. Тобирама Сенджу уже не успевала следить за стремительным ходом времени. Всего несколько лет назад их семья была полноценной, а теперь остался только брат, на плечи которого упала ответственность за клан. От его решений зависела дальнейшая судьба многих выживших. Только он может продолжить эту извечную борьбу и спор, кто сильнее: Учихи или Сенджу? И только он может завершить эту бездумную бойню. Хаширама ужасно эмоционален и наивен. Он сильнейший в клане, но порой совершенно не желал думать головой. Столько смертей произошло на его глазах, а он продолжал верить в будущее. Брат точно пошел не в отца: ни стремлениями, ни взглядом на мир. Теперь Тобираме сложнее, чем обычно. Из угловатой девчонки, которая вполне успешно до своего совершеннолетия притворялась мальчишкой, чтобы наравне сражаться с соклановцами и братьями, превратилась в женщину с округлившейся фигурой, которую уже не спрячешь под доспехами. Сама Сенджу не видела разницы, но вот окружение относилось иначе. Теперь они вспомнили, что у клана есть принцесса. Тобирама отреагировала на изменение отношения к ней спокойно. Она продолжила жить как раньше, не стала чванливой химе. Она все такой же воин с руками стертыми от оружия, в избитых старых доспехах; сражалась с братом плечом к плечу, не позволяя никому вмешиваться в бой Хаширамы и Мадары. Бой, который, кажется, будет длиться вечно. Но быть женщиной, это все равно, что быть заклейменной извечными традициями и правилами. Хорошо, что Хаширама не продолжал путь отца: он понимал, как важно Тобираме, чтобы ее считали равной остальным. Однако и сам брат стал чаще забывать об этом. Вот уже неделю длилось затишье. Учихи больше не пытались прорваться на территорию клана Сенджу, не было даже шпионов. Подозрительная тишина нервировала всех без исключения. Воины не могли позволить себе расслабиться даже на минуту. Тобирама вместе с остальными усиленно тренировалась, оттачивая навыки, в очередной раз оправдывая звание самого быстрого воина. Никто из клана не мог точно предугадать, куда будет нацелено острие ее меча. Уследить за ней могли только Учихи. Осознание этого ей ужасно не нравилось, но было потрясающей мотивацией, чтобы продолжать совершенствоваться. Странное волнение читалось и на лице брата. Хаширама часто пропадал, перестал делиться мыслями и переживаниями с сестрой, хотя раньше не брезговал подобным. Они уже привыкли, что остались вдвоем — держаться им нужно только друг за друга. Поэтому Тобирама не удивилась, увидев в своей комнате сидящего на разобранном футоне брата. Не смог бы он так долго держать все в себе. — Ненадолго же тебя хватило, — тихо промолвила она, задвигая седзе, отгораживая их от внешнего мира. Комнату освещала только жаровня, и в ее свете лицо Хаширамы сделалось непривычно мрачным. — Где ты была? — Голос у него тоже показался ей странным. Какой-то глухой и надломленный. Она привыкла слушать его бурные, полные экспрессии, высказывания, громкое выражение чувств, но сегодня было что-то не так. Тобирама принялась снимать тяжелый доспех, постепенно дошла до ширмы, за которой переоделась в светло-синее кимоно. Там же ее ждала специально приготовленная бадья с водой. Умывшись, она вышла к брату, на ходу расчесывая короткие волосы гребнем. Он все так же терпеливо ждал ответа, внимательно следя за ней карими глазами, в которых скрывалось то, что разгадать Тобирама оказалась не в силах. — Во дворе тренировалась. Тебе тоже не помешало бы — теряешь форму. — Она присела на край футона, расслабленно вытянув ноги. От тренировок сладко ныла каждая мышца. Хотелось спать, а не долгих задушевных разговоров. Хотя, что и говорить, она успела соскучиться по его обществу, а вся эта волокита с кланом ужасно влияла на них обоих. Хаширама подсел к ней ближе, рукой задев ее голую ногу. От холодного прикосновения она едва заметно вздрогнула. — Я устал, — выдохнул он с надрывом, будто из последних сил пытался сдерживать переполняющие его противоречивые эмоции. Она пожала плечами, бессмысленно уставившись на напряженную руку брата, пытаясь понять, что именно так тревожит его. Они уже не раз обсуждали вопрос, связанный с Мадарой. Брат до последнего считал его другом и никак иначе. А Тобирама уже устала доказывать обратное. — А что ты хотел? Сейчас тяжело всем, — глухо отозвалась она, мечтая сейчас только о том, чтобы лечь спать. Это пока тихо, а кто знает, может, враги нападут на рассвете. — И тебе? — Он зацепился за ее слова, желая спросить явно не об этом, но сестра сделала вид, что не заметила. Странное поведение брата ее насторожило. — Мне наравне с тобой. Наступившая тишина — липкая и угнетающая. Хаширама хотел сказать что-то еще, но все никак не решался, а сестра терпеливо ждала, уставившись куда-то перед собой, пытаясь не дать себе уснуть. Но сегодня она сильно устала для того, чтобы думать о чем-то. Порой даже воинам нужен отдых. Особенно тем, под доспехами которых скрывается женское сердце, всегда чуткое на перемены и тревоги. Тобирама тоже чувствовала, что с каждым днем что-то меняется. Что близится нечто необъяснимое. И оно изменит все. Весь мир, к жестокости которого они успели привыкнуть. Дальше — тяжелее.

***

Они сражались несколько дней кряду, не замечая оставленные за спиной трупы, не различая своих и чужих. Они видели только глаза друг друга — сосредоточенные, немного грустные из-за того, что нельзя повернуть все обратно, поменять местами; следили за танцующими в руках мечами, смертоносными и кровавыми для врагов, которые не в силах жадно впиться в плоть бывшего друга. Воспоминания — опасное, подлое оружие. Но только это не давало Тобираме забыть о том, кто она есть. Ненавистный Учиха Изуна, молодой и искусный воин, увлекал ее все дальше от Хаширамы, что оказался так поглощен сражением с Мадарой. Он всегда мешал быть рядом с братом, защищать его спину. Для него семья так же важна, как для нее. Они понимали друг друга не хуже их старших братьев, изучали, запоминали каждое движение, красовались, пытаясь показать, чему успели научиться до дня их последней битвы. Но никогда не забывали, что дерутся насмерть. Что когда-нибудь кто-то из них умрет. Она скрылась от Катона за парами Водяного Дракона, ловко переместилась ему за спину, целясь мечом точно между лопаток. Лязг металла раздражал. Учиха увернулся, награждая ее порцией огненных техник. Тобирама как никогда быстра. А в глазах Учихи шаринган. Они никогда не следили за временем, подражая Хашираме и Мадаре. Между ними не было схожей странной дружбы, только здравое оценивание способностей друг друга и толика уважения к силе противника. Они изучали техники и стили, подстраиваясь и точно помня, какой ход должен сделать каждый. Но в этот раз Тобирама превзошла его. «Разрез летающего Бога Грома!» Тишина. Тобирама, тяжело дыша, с недоверием и удивлением смотрела на окровавленное лезвие меча, видя, как оседает на землю безвольное тело Изуны — ее вечного врага, проклятого Учихи. Она слышала, как за спиной воины Сенджу радовались его поражению и победе своей принцессы. Краем сознания Сенджу видела Мадару, который оторвавшись от боя с Хаширамой, спешил к брату, разгоняя всех со своего пути подобно неукротимой стихии. Она стояла в стороне, чувствуя, как дрожат руки, сжимала ладони в кулак, больно впиваясь в кожу обломанными ногтями. Это же триумф — уничтожить врага. Но… Тобирама знала, каково это терять близких на войне, знала, как это больно и невольно посочувствовала Мадаре, на время забывая про прочно укоренившуюся в сердце ненависть к Учихам. Они такие же люди. Просто враги. — Так не может продолжаться, Мадара. — Брат со странно блестящими глазами без страха и оружия вышел к Мадаре. Чувствовалось, как напряглись воины лесного клана. — Я и теперь предлагаю тебе мир. Мадара, прислушиваясь к бессвязному шепоту Изуны, скривил губы, поднимая на Хашираму полные боли глаза. — Убьешь ее, — он кивнул в сторону застывшей Тобирамы, — и тогда я дам свое согласие. Хаширама дернулся, как от пощечины. Какая-то неведомая сила не дала ему сдвинуться с места и уменьшить разделяющее их с Мадарой расстояние. Он бросил потерянный взгляд на сестру. В нем боролись воспоминания о дружбе с Мадарой и любовь к сестре. У Мадары есть только угасающий Изуна, у Хаширамы — Тобирама. Брат молчал минуту, которая для всех собравшихся оказалась томительной вечностью, и замотал головой, медленно отступая назад. Хаширама не мог предать одно ради другого не менее ценного. Ему всегда сложно было принимать решения, а сегодня он просто не посмел выбирать. Но насколько его еще хватит?

***

Изуна скончался от ран. Не то что бы это новость сильно удивила Тобираму, но оставила в душе неприятный осадок. Сенджу убивала многих, но только Изуну считала достойным для себя противником, только сражения с ним не давали ей прекращать тренировки. Сейчас бросать это она не стала, понимая, что когда-нибудь встретится с кем-то не менее талантливым. Тобирама с головой ушла в свитки со старыми техниками, воодушевившись идеей создать что-то новое, свое, что принесет людям пользу. А Хаширама с каждым днем был мрачнее тучи. Казалось, он волновался за душевное состояние Мадары даже больше, чем за свое. Но с сестрой, конечно же, об этом не говорил. Хаширама, как и в старые времена, стал подолгу задерживаться в ее комнате, частенько засыпал на футоне со свитком в руках, весь перемазанный в чернилах, порой забывающий даже поесть. Главенство в клане его ужасно выматывало. Даже ее чересчур оптимистичный брат стал подвергаться обычной хандре. — Вставай. Тобирама легонько тронула его за плечо. Она закончила работу ближе к полуночи, сон одолевал ее, но Тобирама терпеливо подождала целый час, прежде чем усталость совсем не победила ее. Потревоженный Хаширама забормотал что-то сквозь сон, переворачиваясь на другой бок. Жалобно зашуршал смятый свиток, который теперь уже ни на что не годен. — Проснись же, — тихим раздраженным голосом потребовала она, встряхивая его сильнее. В этот раз он соизволил обернуться и открыть затуманенные дремой глаза, в которых еще читалось влияние грез. Во сне мертвых можно увидеть живыми. — Случилось… что-то? — зевнув, он провел ладонью по лицу. — Иди к себе. Поздно. — Она ослабила пояс синей юкаты и распустила стянутые лентой короткие волосы. Брат некоторое время ничего не выражающим взглядом смотрел в потолок, положив руку на мерно вздымающуюся грудь. Он часто уходил в себя, в мечты о мире, в котором не будет войн, а только согласие со всех сторон и взаимопонимание. Она не раз говорила ему, что мечты могут всю жизнь оставаться только мечтами, и не важно, насколько сильно ты желаешь их исполнения. А он улыбался и продолжал верить. — В других кланах это разрешено, — промолвил он спустя некоторое время, заставив задумавшуюся о завтрашнем дне Тобираму вздрогнуть. — Ты о чем? — без интереса выдохнула она, заставив его подняться с измятого футона. Забравшись под одеяло, сохранившее тепло брата, Тобирама закрыла на мгновение глаза, мечтая забыться сном прямо сейчас. Она услышала шорох и тихий вздох. — Я подумал, что… ну… — Он всегда мялся, когда сильно волновался, забывал слова, которые долго заучивал для важных встреч. Обычно она подсказывала ему, но сейчас Тобирама и сама понятия не имела, о чем он пытался с ней говорить. — И? — поторопила его сестра, понимая, что еще чуть-чуть и об вожделенном отдыхе можно будет только мечтать. — В некоторых кланах братья женятся на сестрах. Я доверяю тебе больше всех на свете… Так надежнее… Тобирама резко распахнула глаза, повернув к брату опешившее лицо. Она приподнялась на локтях, чтобы быть с ним хотя бы приблизительно на одном уровне. Хаширама же смотрел на нее с немым ожиданием, непроизвольно сжимая и разжимая кулаки, будто готовясь к очередному сражению. — Принято в других кланах, но не у Сенджу, — спокойно ответила она, сжав до побелевших пальцев край одеяла. До такого мог додуматься только ее брат. — Я глава клана, я могу все изменить, — в его голосе неожиданно прозвенела сталь, заставившая ее вздрогнуть. — Это не имеет смысла. — Тобирама нахмурила лицо, сощурив малиновые глаза. — Ты можешь многое: можешь предложить союз другим кланам или расширить владения Сенджу, но вместо этого ты гонишься за Учихой, который когда-то был таким же наивным мальчишкой и верил в страну, где все будут жить во взаимопонимании. Но Мадара повзрослел раньше тебя, он лучше понял эту жизнь. И отрекся от этой глупой мечты. Жизнь — это вечная борьба со всеми, даже с самим собой. — Я исполню эту мечту! И заставлю Мадару вновь вспомнить о ней! — Он грохнул кулаком по полу, глядя на Тобираму твердым уверенным взглядом, всем своим видом показывая, что не предаст прозвеневших в воздухе слов. — Из этого не выйдет ничего хорошего. Я уже неоднократно говорю тебе об этом. На улице завыл ветер, такой же сильный, как раздражение Тобирамы. — Ты просто ни во что не хочешь верить, — обреченно выдохнул он. Тобирама не подумала даже сопротивляться, когда брат притянул ее к себе, ласково гладя по спине. Это была уже знакомая, но устаревшая вечерняя традиция. Ведь они уже не дети. — Нет, я больше не вижу ничего хорошего в этом мире, — она вздохнула, но тут же напряглась всем телом, когда руки брата опустились вниз к поясу. Ткань скользнула в стороны, оголяя плоский живот и ложбинку между грудей. Подуло холодом, кожа покрылась мелкими мурашками. — Хаширама… — странным голосом начала она, упираясь ладонью ему в грудь, пытаясь вспомнить, где поставила печати для быстрого перемещения. Он не в себе. — Да, я… это я, не волнуйся, — послышался его хриплый лихорадочный шепот над ухом. Она почувствовала прикосновение губ к коже. Хаширама прижал ее ближе к себе, забираясь руками под юкату, провел обжигающе горячими ладонями по спине сестры, заставляя ее невольно выгнуться. Пальцы Тобирамы никак не желали складываться в нужную печать. — Прекрати. — Она отвернулась, когда он попытался ее поцеловать. Его губы мазнули ее по щеке. Тобирама вновь предприняла попытку вырваться из его крепких объятий, совершенно забыв о том, что по силе она вторая после брата. Мысль навредить ему была столь же ужасна, как и то, что он вознамерился сделать. Тобирама не успела даже опомниться, когда оказалась прижатой тяжелым телом брата к футону. Он несильно держал ее запястья, готовый в любой момент сжать их крепче, чтобы не дать ей вырваться. Тобирама, которая мало верила во все происходящее, смотрела в потолок и морщилась, когда почувствовала влажное прикосновение к груди. Она старалась относиться равнодушно к пробудившимся чувствам в теле неизбалованном мужской лаской. Хаширама осторожно поочередно вбирал в рот ее соски, обводя ореолы языком. Целовал каждую грудь, торопливо спускаясь к животу. Тобирама, крепко стиснув зубы, дышала через нос и старалась не запоминать, никак не воспринимать это. Ей не надо бояться брата. Ей не омерзительно. Он пытается быть с ней ласковым, но Тобирама просто не желала этой близости. Она не создана для того, чтобы быть женой, матерью или любовницей. Ей вообще всегда казалось, что она должна была родиться мужчиной. Тобирама напряглась, когда он коленом принялся раздвигать ей судорожно сжатые ноги, устраиваясь между ними. Хаширама больше не держал ее руки. Он приподнялся, чтобы раздеться и приспустить хакама. Тобирама краем глаза видела, как брат взволновано сглотнул, как заиграли тугие мышцы под кожей. Хаширама лег на нее, подминая под себя, кладя как будто вытканную из огня руку ей на бедро. Другая же, влажная, коснулась промежности. Тобирама укусила изнутри щеку, чувствуя, как пальцы брата медленно, словно изучая, вошли внутрь нее, и задвигались, с каждым разом набирая скорость. Она выдохнула сквозь зубы, отвернув голову в сторону, с силой зажмурилась. На поле битвы все просто, на собственном ложе под братом — выстоять невозможно. Свет луны пробивался сквозь щель между сдвинутыми сезде, освещая лицо Тобирамы, бледное сильнее, чем обычно. В комнате было холодно, и даже близкое тело Хаширамы не согревало. Он целовал ее шею, прикусывая кожу, неотрывно двигая пальцами внутри ее лона, слишком узкого и непривычного к подобному. — Посмотри на меня, — попросил он, почти умоляя, и вдруг остановился. — Нет, — не своим голосом ответила Тобирама. — У нас получится, — раздалось рядом с ее лицом, и влажный поцелуй отпечатался на скуле. Она, почувствовав его твердую плоть, попыталась сжаться, когда он плавно задвигался внутри нее. Тобирама шумно вобрала в легкие воздух, максимально выгнувшись в спине, и ногтями впилась в его напряженные плечи, впервые за все время, посмотрев в его темные глаза. С нескрываемым ужасом и каплей затухающей надежды. — Хаши… Стоило ей только открыть рот, как его влажный язык завладел им, не давая ей вымолвить ни слова и предпринять последнюю попытку образумить его. Неожиданный поцелуй померк, когда она почувствовала, как внутри что-то оборвалось, а тело пронзила неприятная боль. Они оба замерли: Хаширама, тяжело дыша, ждал, пока Тобирама привыкнет к нему, когда расслабится, но сестра инстинктивно пыталась свести крутые бедра и вытолкнуть его. Хаширама, не замечая слабого сопротивления, задвигался в ней, постепенно увеличивая темп, сбивая постельное белье под ними. Он видел, как дрожало ее тело, как она усиленно кусала губы, будто боялась издать лишний звук. Сенджу готов уже был жалеть о том, что сделал, что возжелал свою сестру, но что-то обиженно скребло внутри груди когтями. Женщина должна извиваться и стонать под мужчиной, а не отворачивать от него лицо и делать вид, что безучастна ко всему. Внутри нее до приятной боли узко, стенки лона сжимали так, что он не выдержал и глухо зарычал, вбиваясь глубже, входя на всю длину. Громкие звуки соприкосновения плоти ласкали его слух, только подстегивая к действию. Он закрыл глаза словно в истоме, отдаваясь чувству единства. Хаширама еще никогда так не был близок с сестрой. Но всегда ее любил. Казалось, что эта любовь будет первой и единственной. Хаширама терзал ее тело и душу до тех пор, пока не выбился из сил. Он излился ей на живот и на бедра, успев выйти в последний момент, когда волна наслаждения накрыла его с головой. Рухнув на футон с глухим стоном, он прижался мокрым от пота телом к боку молчаливой сестры. Хаширама был счастлив, что стал ее первым мужчиной, а значит и принадлежать она должна только ему. Он уснул с блаженным умиротворением на лице, вдыхая запах ее волос и тела. Думал о том, что сделает ее счастливой, что когда-нибудь она ответит на его ласки. И всегда будет рядом с ним. Тобирама не мягкотелая девушка, она воин и скоро привыкнет к нему. Тобирама же ни о чем не думала. Измазанная семенем брата, она прислушивалась к его дыханию, впервые в жизни не зная, что делать дальше. Она не чувствовала себя падшей и оскверненной, все равно ведь не собиралась выходить замуж. Плевать, девственна она или нет. Когда она убедилась в том, что Хаширама заснул особенно крепко, она выбралась из его рук, запахнула полы юкаты, завязала пояс на талии, морщась, когда касалась вязкой белесой гадости на своем теле. Ей хотелось содрать с себя кожу и стереть память.