До встречи в день моей смерти

Лаэрт в сотый раз предпринял попытку завязать галстук — и в сотый раз потерпел сокрушительное поражение. — Да чтоб тебя… — Ну что? Теперь наконец готов довериться профессионалу? — ухмыльнулся Мин, который терпеливо наблюдал за всей сотней попыток с кресла. — Ты бы хоть приличия ради притворился не таким довольным. — Зачем? Обожаю, когда ты, человек, способный переловить всех ассасинов Шедарского халифата, не можешь справиться с тривиальными вещами. — Мин спрыгнул с кресла, небрежно потянулся и только после этого подошёл к Лаэрту. Лаэрт со вздохом уронил руки, и Мин, взявшись за галстук, бросил на него цепкий взгляд. — В чём дело? Ты нервный, как… — Как кошка с длинным хвостом в комнате, где полным-полно кресел-качалок? — Я хотел сказать, как будто планируешь ещё одно вторжение в Алькаид, но если предпочитаешь чувствовать себя кошечкой — не смею мешать. Лаэрт со смешком зарылся пальцами в волосы. — Извини, это я от Фэй всякого нахватался. Со мной всё нормально. Мин вскинул брови. — А помнишь, как два года назад ты расследовал дело об убийствах галстуком? На твоём месте я бы подумал над ответом ещё раз. — Ух, страшно. Мин Каллахан, начинающий серийный убийца. Задушил своего работодателя, потому что тот не хотел портить никому настроение. Нет, правда. Со мной всё хорошо. Я просто… не в восторге от массовых мероприятий, ты же знаешь. — Это хотя бы не похороны, — печально улыбнулся Мин. — Не похороны, — согласился Лаэрт. — Зато десять лет со дня Алой Коронации. Далеко не все придут к берегу за сахарной ватой и сувенирами по завышенной цене. Ну, и ещё там будет император… Мин покачал головой и, затянув галстук парой ловких движений, смахнул с жилетки Лаэрта невидимые пылинки. — До сих пор на него злишься? Лаэрт взглянул поверх плеча Мина в собственное отражение. Уголок его губ был приподнят, но глаз таил холодность и строгость — он становился таким каждый раз, когда Лаэрт вспоминал об императоре. С момента стычки с Зефиром прошло несколько дней, жителей поместья никто не трогал, а синяки на шее благодаря магии Лириса почти исчезли, и всё же события того вечера въелись в память слишком глубоко. Словно в сердце вогнали занозу. От каждого прикосновения она просачивалась всё глубже, но Лаэрт слишком хорошо её чувствовал и никак не мог оставить в покое — а потому мрачные чувства только множились, вне зависимости от количества выкуренных сигарет или минут, проведённых в компании родных людей. — Не знаю, Мин. Я просто не хочу его видеть. — Ну, необязательно же обниматься или говорить по душам, — Мин подал Лаэрту пиджак, и Лаэрт, с благодарностью кивнув, закинул его на плечо. — Поздороваешься, и хватит. Главное, в лицо ему не плюй, а остальное приложится. Лаэрт засмеялся, похлопал Мина по спине. — Спасибо. Пойдём, нам ещё надо подобрать Фэй. Вот уж кому не терпится накупить сувениров по завышенной цене. Плечом к плечу они спустились в сад на заднем дворе. Всю дорогу Лаэрт старался думать о безобидных мелочах, вроде подарков, которые хотел присмотреть на празднике жителям поместья, или расписания поездов. Ещё он думал о Фэй. Они бывали на ярмарке, они посещали императорский приём, но в то время они ещё не были… кем бы они теперь друг другу ни приходились. Лаэрт волновался, как мальчишка, который впервые идёт на серьёзное свидание. Может, стоило надеть другой костюм? Иначе забрать волосы? А если она коснётся его, почувствует, как дрожит мелодия его души, и расстроится? Если он испортит для неё этот день? «Чёрт! Я же собирался думать о безобидных мелочах!» Мин отправился проверить готовность Кло и Джо, а Лаэрт с замиранием сердца прошёл в глубины сада к эриданскому дереву: за завтраком Фэй сказала, что хочет немного посидеть там перед поездкой. Похоже, раскидистая алая крона действовала на неё умиротворяюще. Лаэрт прекрасно понимал. Раньше он приходил к дереву, когда предавался воспоминаниям или пытался совладать со злостью, но теперь, после первого поцелуя с Фэй, он тоже искал под сенью его листвы покой. — Все уже готовы? — раздался голос сверху. Лаэрт поднял голову. Фэй сидела на ветке и болтала ногами, так беспечно и легко, словно в сегодняшнем дне не было ничего особенного. Лаэрт сразу расслабился, мягко ей улыбнулся, и Фэй, поймав его взгляд, улыбнулась в ответ. — Ну, если Джо наконец определилась с нарядом… — Джо? Я думала, дольше всех будет копаться Лирис. — О, ты его недооцениваешь. Этот парень выбрал подходящую одежду ещё недели три назад. Он же скорее схлопнется, чем оставит подготовку на последний день. Фэй вскинула голову, засмеялась, и на её лице, слегка заострившемся после всех пережитых испытаний, заплясали солнечные зайчики. Заметив выцветающий шрам на её шее, Лаэрт нахмурился, но быстро заставил себя отогнать невесёлые мысли и шагнул к дереву. — Поймаешь? — сощурилась Фэй. Вместо ответа Лаэрт расставил руки, и Фэй соскользнула с ветки прямо в его объятия. Лаэрт обхватил её за талию, коснулся её губ, но она вдруг отстранилась, обежала его недоверчивым взглядом. — Подожди. Ты что, в белом пиджаке? В белом? Я сплю? — Давай щипну тебя за щеку, проверим. Фэй со смехом подалась вперёд и на сей раз поцеловала его первой. — Не надо. Я не хочу просыпаться. — Вот и славно. Потому что я тоже. Даже если ради этого придётся мириться с появлением в моём гардеробе белых вещей. Фэй хихикнула. Лаэрт подал ей руку, взял под локоть, и они неторопливо двинулись обратно в поместье. Весь путь Лаэрт украдкой её изучал. Фэй принарядилась, но не слишком пышно, в блузку с короткими рукавами-фонариками, синюю юбку до щиколотки и широкополую белую шляпу. В ушах у неё покачивались серьги с лазуритом, подарок Лаэрта. Ещё она надела перчатки Грейс — как и Лаэрт, заранее подготовилась к нагрузке на дар. — Прекрасно выглядишь. — От прекрасно выглядящего слышу, — усмехнулась Фэй. — Откуда у тебя этот наряд? — Всё-то тебе расскажи! Это наша с миссис Блейз тайна. Лаэрт не удержался от смешка. — Как скажешь. — Ты мне лучше скажи, откуда у тебя этот пиджак? Тебе подбросили? Мин нечаянно постирал его в горячей воде, и с него слезла краска? Ты поспорил с кем-то на деньги? — Это наша с Лирисом тайна, — не остался в долгу Лаэрт. — Наглец, — восхищённо выдохнула Фэй. Остальные уже ждали у ворот. Джо, подпрыгивая на одной ноге, пыталась застегнуть ремешок туфли. В отличие от предусмотрительного Лириса, она несколько недель уверяла всех, что не собирается готовиться к празднику и вообще считает, что люди наряжаются исключительно от безделья — а сегодня проснулась с острым желанием навести марафет. Обрадованная Кло сразу предложила помощь, да только Джо не пришла в восторг от её кладбищенского гардероба и умчалась в поисках подходящего образа на чердак. К счастью, Мин сохранил среди гор хлама пару вещей, которые мама Лаэрта когда-то прислала в подарок жительницам поместья (это была её робкая попытка научить Кло одеваться «нормально»). Теперь Джо щеголяла в роскошных расклешённых штанах и рубашке, под воротником которой сверкала брошь из хризолита. Кло напоминала помесь начинающей ведьмы с бабочкой. Разумеется, её платье было чёрным, с обилием рюшей и оборок. Как и Фэй, она надела шляпу, а накидкой ей служили вышитые блестящими фиолетовыми нитями крылья из шифона. Но больше всего Лаэрта потрясли её ботинки, зашнурованные до самых колен. Точнее, высота их каблуков, на которых Кло держалась на удивление уверенно, так легко, словно вышла в тапочках. Мин остался предан себе и своему излюбленному наряду, который надевал по любым торжественным поводам: кофте, повязанной расписным поясом, и свободным брюкам, смахивающим на шаровары. По его словам, именно так одевались на праздники вайрены. Люди часто не понимали этого, шептались у Мина за спиной, и однажды Лаэрт предложил ему всё-таки купить костюм — хотя бы ради официальных случаев. Тогда Мин решительно заявил, что костюмы его утомляют. И что человечеству понадобится ещё несколько веков развития технологий, чтобы научиться шить удобные костюмы для вайренов и им подобных существ. «Из-за этой ткани ужасно чешется основание хвоста! — жаловался он. — Если людям так не нравится, как я выгляжу, пускай подходят. Я приделаю к их заднице метёлку и посмотрю, как они будут влезать в эти ваши узкие брюки!» Лирис оделся так тщательно, будто от его внешнего вида зависела судьба империи. Поверх безукоризненно белой рубашки он набросил бархатный пиджак в тёмно-изумрудных тонах, из кармана которого торчал уголок платка. Волосы изысканно стекали по плечам, а пальцы прятались в утончённых перчатках. Лирис с презрением относился к современной моде, отчего казался гостем из прошлого века, но Лаэрт не сомневался, это не помешает ему разбить сегодня пару сердец. Куда уж юным франтам тягаться с тем, кто так похож на печального графа из ушедшей эпохи! Впрочем, Лаэрт подметил одну любопытную деталь. С левой стороны, чуть выше сердца, Лирис надел брошь в виде стеклянных крыльев — подарок, который вернула ему Ариэль. Похоже, с тех пор, как Ариэль покинула поместье, Лирис много думал об их последнем разговоре и всё же сумел разложить непростые мысли по полочкам. Наконец, чуть в отдалении от остальных, рассматривая гортензии, стояла миссис Блейз. Лаэрт вскинул брови. Миссис Блейз выглядела непривычно… просто. Даже как-то тускло. Обычно она была воплощением элегантности, настолько, что и самая поношенная её пижама могла сойти за наряд, достойный императорского двора. Сейчас же она ограничилась обыкновенным чёрным платьем и строгим синим пиджаком. Не то чтобы это было плохо, Лаэрт никогда не понимал манеры некоторых дворян судить о других по внешнему виду, но то, как миссис Блейз внезапно изменила привычкам, настораживало. Она казалась притихшей с того самого дня, как сбежал Зефир, и Лаэрт время от времени ловил на своей шее её долгие, полные сожаления взгляды. Неужели это его вина? В последнее время он немало вынуждал миссис Блейз поволноваться. Должно быть, даже у самого терпеливого и понимающего на свете человека существует предел, за которым складывание журавликов из салфеток больше не помогает. Вздохнув, Лаэрт оставил в своём мысленном журнале пометку чем-нибудь её порадовать. Мин, махнув Фэй, деловито обежал всех взглядом. — Ну что, мы наконец-то в сборе? — Даже сэр Жером, — Джо кивнула на потрёпанные ножны, которые нежно прижимала к себе миссис Блейз. — Это сэр Жером? — изумилась Фэй. — Это меч, к которому привязана его душа, — объяснил Лаэрт. — Он обожает называть себя недвижимостью поместья, но на самом деле он очень даже движим — он ведь погиб во время Алой Коронации, в столице. Его душа никак не могла привязаться к здешнему чердаку. — Вау, — только и сказала Фэй. — Хотя тут правильнее сказать «очешуеть»… — Чего? — переспросил Мин. Фэй моргнула. — Проехали. Точнее, поехали. Столица ждёт!               Оставив позади рощу, которая тоже принарядилась перед праздником в пышную июньскую зелень, ребята взобрались на перрон — а ещё через десять минут, болтая и перешучиваясь, загрузились в поезд. В поезде было людно, но Джо проявила талант в борьбе локтями и смогла проложить остальным дорогу в середину вагона. Пока Руби искала, куда бы встать, чтобы ни на кого нечаянно не наступить, она заметила Лукаса. Нет. Не так. Ого! Она заметила Лукаса! А ведь обычно он держался от поездов подальше! Поездка явно не приводила Лукаса в восторг. Скрестив руки на груди, он качал ногой и с кислым видом выслушивал мужчину ростом с девяносто процентов Пирамидоголового. Для такой внушительной комплекции мужчина необычайно много нервничал, постоянно трогал воротник и откашливался так, что оборачивались пассажиры на соседнем ряду, а вид Лукаса становился ещё кислее. О чём бы ни шёл разговор, он явно длился непозволительно долго, потому что Лукас успел слегка сползти по креслу и начал всё сильнее отворачивать голову к окну. Руби пихнула Лаэрта. — О нет, к Лукасу снова сватаются, — мигом определил тот. — Скорее, надо его спасать! Он кивнул Кло, Кло похлопала по плечу Джо, Джо снова заработала локтями. Этаким импровизированным паровозиком они добрались до Лукаса, и Мин нарочито громко сказал: — Ваша светлость! Лукас мигом выпрямился, его взгляд прояснился. — О, привет… — он мельком посмотрел на девяносто процентов Пирамидоголового и с неохотой добавил: — …ствую. — Доброго дня, герцог, — усмехнулся Лаэрт. Затем, повернувшись к девяноста процентам Пирамидоголового, отвесил поклон и вооружился самой вежливой своей улыбочкой. Окружающие невольно вздрогнули. Все знали: когда Лаэрт Алердайн улыбается так, стоит подыскивать пути отступления. А лучше билеты на другой конец империи. — Доброго дня, барон Таллис. Как поживает ваша семья? У вашей дочери всё благополучно? Сколько ей исполнилось, четырнадцать? Девяносто процентов Пирамидоголового сникли. Покопавшись в знаниях, которые осели в голове после уроков миссис Блейз, Руби вспомнила, что барон — это самый младший дворянский титул, а значит, барон Таллис надеялся сосватать Лукасу свою дочь и перескочить в высший эшелон. Но теперь, под цепким взглядом Лаэрта, стушевался и разом растерял запал. Руби уже и забыла, как сильно танийские дворяне не любили Лаэрта — как минимум потому, что он знал о доброй половине их грехов. Видимо, были они и у барона Таллиса, потому что он сразу свернул беседу и, кое-как втиснув своё неразборчивое бормотание в рамки приличия, спешно удалился. Лукас с облегчением выпустил воздух из лёгких и, подавшись вперёд, заговорил вполголоса, так, чтобы не услышали остальные пассажиры: — Спасибо, дружище. Этот парень мне с самого Гранатового поместья по ушам ездил! Послать бы его к чёртовой матери, да только его жёнушка про всех, кто ей неугоден, распускает жуткие сплетни. А это последнее, что нужно сейчас нашему роду. Ох, я только надеюсь, она не начнёт сплетничать про кого-нибудь из вас. — Как будто нам в новинку, — пожал плечами Лаэрт. — Мы присядем? Люди косились на Лукаса с недоверием, пытались понять, что Гранатовый герцог забыл в поезде и не кроется ли в этом какой-то подвох, поэтому рядом никто не садился. Лукас приглашающе махнул рукой. Девушки расселись, Мин втиснулся между Лукасом и миссис Блейз, а Лирис с Лаэртом остались стоять, время от времени толкаясь с остальными пассажирами. Лукас порывался встать, на что Мин дёрнул его за рукав и процедил: — А ну опусти свой герцогский зад! Тут и без тебя, башни двухметровой, не протолкнуться. Лукас смущённо опустился обратно. — Какая нелёгкая занесла тебя в поезд? — поинтересовался Лаэрт. — Ты ведь сам всегда говорил, что стараешься их избегать. — И где Грейс? — добавила Руби. Лукас помрачнел, потёр кольцо на указательном пальце. — Грейс отправилась в Этернум сама, каретой. Мы… решили, что хотим немного… э-э… дать друг другу воздуха. — Вы поссорились? — вскинул бровь Лирис. — Говорю же — просто решили сделать небольшой… гм-м… перерыв. — Они поссорились, — экспертно заключила Джо, цокнув языком. — Ох, Лукас, — приложила руку к сердцу миссис Блейз. — Это из-за того, что случилось с… — она бросила взгляд за плечо Руби, на пассажира, который с очень уж преувеличенным интересом читал газету, и кашлянула. — Что случилось недавно? Лукас ответил не сразу. Не переставая тереть кольцо на указательном пальце, он посмотрел в окно, закусил губу. В его взгляде проступила тяжесть. — Не только. Все радуются сегодняшнему празднику, ждут фейерверков и фокусов Ранте Артэ, но какой это, к чёрту, праздник? — Он кивнул на меч, который покоился на коленях миссис Блейз. Время от времени миссис Блейз ласково проводила по нему рукой, словно пыталась утешить. — Десять лет назад погибло немало людей. Как хороших, так и плохих. И их души навсегда остались в камнях, на которых сегодня будут танцевать и распевать песни в честь величия империи. Лирис опустил глаза, Мин невольно потянулся к тому месту, где под рубашкой пряталась метка Вардиса, и Лукас, заметив это, заёрзал. — Ай, не обращайте внимания. Что-то я сегодня несу всякую чушь. Просто думаю об отце, и всё внутри аж чесаться начинает. — Успокойся, никто здесь от парочки грустных мыслей не развалится, — усмехнулся Лаэрт. — Я с тобой согласен. Это паршивый день. Именно поэтому так важно не забывать, ради кого его проживаешь. И потом, это ведь хорошо: там, где десять лет назад проливалась кровь, теперь собираются люди. Они танцуют, поют, пьют… Но главное, они живы. А значит, этот чёртов мир не безнадёжен. Значит, любым рекам крови однажды приходит конец. Уголки губ Лукаса слабо дёрнулись. — Спасибо, душа моя. Надеюсь, ты сегодня принимаешь участие в конкурсе поэтов? Лаэрт закатил глаза. — Предоставлю это сэру Жерому. Он наверняка не упустит возможности. Миссис Блейз тут же переложила меч на колени Лирису. — До конца дня за сэра Жерома отвечаешь ты. — А я-то что? — вздохнул тот. — Я что, похож на человека, который обожает участвовать в конкурсах поэзии от лица призраков? — Да, — хором отозвались остальные. Лирис вздохнул ещё раз — со страданием, достойным шекспировских пьес. Остаток пути все старались говорить на нейтральные темы. Лаэрт осторожно, почти шёпотом справился у Лукаса о самочувствии Анселя. Лукас отвёл глаза, несколько раз прокрутил кольцо на пальце и наконец с неохотой признался, что никаких улучшений нет: Ансель по-прежнему не пришёл в себя. Разве что больше не сжимался и не дрожал в беспамятстве, как это было в первую ночь после приёма Пыли. Заслышав это, Лирис впал в глубокую задумчивость и ничего не говорил до самого Этернума. Сначала Руби решила, что он расстроен, но приглядевшись, заметила, как он легонько водит пальцем по колену — будто считает в уме. Видимо, он размышлял о новой версии Пыли. В столице было ещё теснее, чем в поезде, и Руби взяла Лаэрта под руку. Он сжал её ладонь, обернулся, проверяя, все ли на месте, после чего взмахом велел следовать за ним. Лавируя между горожанами всех мастей, ребята с трудом пробились к площади, в сердце праздника, и из толпы тут же выскочил зазывала в разноцветном костюме. Лукас лишь чудом успел отступить в сторону, чтобы не получить по носу жезлом с ленточками. — Не пропустите! Шоу от непревзойденного мастера акробатических искусств, Милы Артэ! Комната зеркал, шатёр ужасов и р-романтическая поездка на экспрессе любви! — зазывала осыпал всех бумажными сердцами и тут же растаял среди посетителей, продолжая выкрикивать рекламные лозунги. Джо щелчком сбила с плеча бумажное сердце, да так, что оно чуть не улетело в лицо Мину. — Так, ну и кто хочет р-романтическую поездку на экспрессе любви? — Нетар упаси, — содрогнулся Лирис. — Я хочу в шатёр ужасов, — захлопала в ладоши Кло. — Там же наверняка будет Ронни! Руби решила, что из-за гама толпы и музыки неправильно расслышала имя, поэтому наклонилась поближе. — Кто? — Ронни! — крикнула ей в ухо счастливая Кло. — Это мой друг. Его приносят в шатёр ужасов каждый год, и я всегда стараюсь проведать его, чтобы ему не было так одиноко. — Это искусственный скелет на ниточках, — подсказал Лаэрт. — Когда посетители идут по коридору, он падает с потолка, дёргает руками и кричит что-то вроде: «Руо-о-и!» А Кло слышится «Ронни». — Нет, он говорит «Ронни», очень отчётливо, — упёрла руки в бока Кло. — В общем, я пойду поздороваюсь. Никто со мной не хочет? Обычно Руби обходила комнаты страха за несколько километров: падающие с потолка скелеты или зловеще хихикающие актёры, которым, наверное, доплачивали за переигрывание, ещё с детства вызывали у неё испанский стыд. Но глаза Кло горели так искренне, что Руби не хотелось бросать её одну. В конце концов, для чего ещё нужны друзья, если не ходить здороваться со скелетами на ниточках? Рассудив, что кринж — это тоже впечатление, Руби тронула Кло за плечо. — Пойдём. Кло одарила её восторженной улыбкой. — Я присоединюсь к вам позже, — пообещал Лаэрт. — Ронни обойдётся без моей физиономии, а мне бы нужно поприветствовать императора и ещё парочку скучных людей. — Может, нам сначала сходить с тобой? — спросила Кло. Лаэрт покачал головой. — Развлекайтесь. Я справлюсь. О, и… — Он достал из кармана пачку сигарет и, подбросив её в руке, улыбнулся. — Отдохните сегодня как следует. Мы все это заслужили. Он ушёл первым, пока никто не заметил в его глазу обеспокоенных искр: мысли Лаэрта поглощала грядущая встреча с императором. Сердце Руби сжалось, но Кло нежно обхватила её запястье и потянула между торговых рядов, туда, где над расписными шатрами вились ленты и парили зачарованные фонари. — Увидимся на церемонии! — крикнул вслед Мин. Кло показала большой палец, и они с Руби нырнули в море людей. Прыгая с волны на волну, от одного свободного клочка земли к другому, они со смехом и изумлёнными возгласами глазели по сторонам. Смуглый торговец с заострённой бородой продавал сладости из Шедарского халифата. Женщина в широкополой шляпе смешивала парфюмерные композиции, от которых в воздухе витали ароматы сандала и морской соли. «Натуральные минералы из Звёздной долины Канатар!» — кричали где-то слева. «Натуральный шёлк из страны Юньси!» — пытались перекричать справа. Руби едва успевала улавливать десятки незнакомых слов и поражаться, как мало она на самом деле знает о мире «Реверанса смерти». Неужели сценаристы придумали всё это ради истории о смерти Фэй? Неужели в оригинальной игре у Лаэрта, главного героя, была возможность исследовать все эти просторы, полные тайн и чудес? У одного из прилавков, заваленных часами, заводными игрушками и устройствами, похожими на старинные телефоны, крутился Кей Артэ. В костюмных шортах и жилетке он казался миниатюрным профессором, который объяснял непутёвым ученикам-покупателям очевидные вещи. Покупатели суетились, шумно удивлялись механическим чудесам, подныривали Кею под руки и постоянно трогали что-то без спросу. Кей багровел, закатывал глаза, но всякий раз, когда уголок его глаза начинал подёргиваться, за его плечом появлялась девчушка в очках-гогглах на голове — видимо, помощница из «Центавра». В отличие от Кея, девушка общалась со всеми терпеливо, ухитряясь при этом шутить, забирать сложные механизмы у пьяных зевак и отвечать на вопросы, которые сыпались на неё со всех сторон. — Поздороваемся позже, — сочла Руби. — Слушай, а что за церемония, про которую сказал Мин? — А, церемония… Кло замедлила шаг: они с Руби наконец выбрались в ту часть, где было поменьше людей, и смогли спокойно двинуться плечом к плечу, мимо фонтана. У фонтана художница Ида Артэ проворно рисовала портреты гостей на бумажных стаканчиках, пока Ленни Артэ наполняла их кофе, горячим глинтвейном и пряным чаем. Несколько дней назад Ленни поджимала губы, обжигала яростью Ранте, спорила на повышенных тонах — а теперь улыбалась и вела с покупателями непринуждённые беседы. Поди разберись, нравился ли ей праздник или она просто знала толк в эффективных продажах. — Ты ведь помнишь про Алракиса? — Кло помахала Иде и Ленни. Ленни, крутившаяся в самом эпицентре толпы, не заметила, а Ида в знак приветствия подняла кисточку. — Конечно, — кивнула Руби. Сложно забыть бога, по милости которого всего за одну церемонию провалилась в недра Юнити. — Даже после войны, с тех пор, как Алракиса не стало, люди не перестают возносить ему молитвы, — Кло заложила руки за спину, взглянула на небо, иссечённое перьями облаков. — Алракис ведь бог памяти. Вот люди и верят, что он жив, пока его помнят. — Да, я помню, Делайла и Азраэль рассказывали. Звучит так, будто ты сама не очень-то в это веришь. Кло повернула голову, одарила Руби улыбкой с лёгким оттиском печали. — Когда человек умирает, это навсегда. Как бы нам ни хотелось считать иначе. Губы Руби приоткрылись. Ей невольно вспомнился Иан, угасающий под светом неоновой вывески рядом со своим любимым фортепиано. Когда Руби, захлёбываясь ужасом, убегала из комнаты, ей меньше всего хотелось верить в «навсегда». И даже сейчас, спустя столько времени и пережитую в игре маленькую жизнь, она многое отдала бы за возможность разнести это «навсегда» вдребезги. Наверное, поэтому она дёрнулась всем телом и резко сказала: — Но ведь Алракис не был человеком. — М-м, — неопределённо протянула Кло. И улыбнулась чуть шире — и ещё чуть печальнее. — Возвращаясь к твоему первому вопросу… Сегодняшняя церемония — это ритуал памяти. Её проводят каждый год, в дань уважения и скорби по жертвам Алой Коронации, но я слышала, в этом году она будет какой-то особенной. Руби проследила за рукой Кло: та указала на большую, высотой с двухэтажный дом, статую в самом центре площади. Руби только сейчас сообразила, что это та же статуя, которую пару дней назад они с Лаэртом видели под слоями ткани. Теперь же она предстала во всей своей печальной и монументальной красе: белокаменная женщина стояла на коленях, обрамлённая волнами волос, и с нежностью касалась чаши, в которой люди оставляли цветы и памятные вещи. Руби узнала женщину — это была Ланиакея. Её изображения часто встречались на страницах учебников миссис Блейз. Кло пристально посмотрела на Руби. — Хочешь подойти, оставить что-нибудь? Если жалко отдавать свои вещи, там неподалёку можно купить цветы. Или талисманы с символами Небесного ансамбля. Пальцы Руби коснулись нити на запястье, нащупали лазурит, погладили его — бездумно, но нервно. Почему-то одна мысль о том, чтобы приблизиться к чаше с памятными вещами, приводила её в ужас. — Может, позже. Кло кивнула и, словно ощутив, как всё внутри Руби задрожало, ласково обхватила её пальцы. — Всё в порядке. Лукас прав, день сегодня непростой. Но мы переживём его — так же, как переживали и всё остальное. — Вместе, — шепнула Руби. — Вместе, — улыбнулась Кло.

* * *

       Все разошлись, разбежались, как зверьки, перепуганные громом. Мин знал, что так будет. Он был одним из первых, кто улизнул, не потрудившись даже придумать себе оправдания, просто пробормотав нечто о желании побыть одному. Перед тем, как он растаял посреди толпы, Джо предприняла робкую попытку его остановить. Мин видел. Но останавливаться всё-таки не стал — хотя бы потому, что Джо терпеть не могла кого-то утешать, а Мин терпеть не мог кого-то обременять. Он хотел улыбаться, хотел здороваться со скелетом Ронни и не знать никаких забот, но чем громче хохотала толпа, тем отчётливее Мину слышался лающий смех Вардиса. Будто его дух смотрел из глаз окружающих и потешался, что даже сейчас Мину всюду мерещится его тень. Поэтому Мин и улизнул. А теперь сидел у подножия новой статуи Ланиакеи, обхватив колени руками, и колупал трещину в брусчатке. Мимо проходили люди. Останавливаясь у статуи, они складывали руки в молитве, отправляли в жертвенную чашу цветы, талисманы, символичные вещи — и надеялись, что Алракис услышит. Что такая мелочь способна угнаться за колесницей Минкара, стать одним из его воронов и, просочившись на берега забвения, принести душам ушедших крупицы тепла. А Мин не знал, на что надеется. Он не знал даже, верит ли в то, что после смерти люди обретают покой. У статуи царила благоговейная тишина, но Мину она казалась оглушительной. Шесть лет назад, сжимаясь в тёмном подвале, он вслушивался в тишину и пытался распознать, таится ли в ней угроза. Теперь он был свободен. Не было больше ни подвалов, ни Вардисов, да и с угрозами можно было сражаться на равных — а Мин всё равно боролся с желанием спрятаться и закрыть голову руками. Как Минкар поступил с душой Вардиса? Встретился ли он со своим братом, обрёл ли покой, или его дух до сих пор привязан к земле, блуждает прямо сейчас среди праздничной толпы? И… Мэгги. Что произошло с Мэгги? Мин поднял глаза, взглянул на печальный лик Ланиакеи: в солнечном свете на её щеках отчётливо виднелись мраморные слёзы. Люди так старались сохранить память о прошлом — а Мин больше всего на свете мечтал забыть. Да как забудешь, когда кожу на плече жжёт Метка Повиновения, а в памяти занозой застряло искажённое Пылью лицо Мэгги? Как забудешь, когда человека уже нет, а его яд до сих пор отравляет душу, наполняет горечью даже самые светлые дни? Мин не понимал. Сначала он думал, ему просто нужно время, но чем больше он смотрел на друзей, тем сильнее сомневался. Лаэрта до сих пор обременяла война. Лирис так и не оправился от предательства наставника. Над Лукасом по-прежнему нависал призрак отца, и в каждую годовщину Алой Коронации Лукас будто убивал его заново. Время бежало вперёд, но отлынивало от обязанности залечивать раны, и Мин боялся, что тоже никогда не исцелится. Что тень Вардиса останется с ним навсегда. — Какими бы горькими ни были порой воспоминания, они превращают нас в тех, кто мы есть, да? Мин вздрогнул, поднял голову. Пока он мучал брусчатку, к нему незаметно подошёл Карна Артэ, слепой мим, который для человека в глазной повязке на удивление спокойно чувствовал себя в плотной толпе. Его лицо было обращено к статуе, но, будто ощутив на себе чужой взгляд, Карна повернулся к Мину — и улыбнулся. Его улыбка казалась мягкой, даже ласковой, но в то же время в ней таилась грусть. Не такая, которая терзала сейчас сердце Мина. Скорее… светлая. Такая порой накатывает, когда вспоминаешь друзей детства или родные места. Мин поджал губы. Он не любил разводить споры, но Карне немыслимым образом удалось пробраться к нему в голову, поэтому он ответил резче, чем планировал: — Ну, не знаю. Уверен, будь у людей возможность просто выкинуть некоторые моменты из памяти, они бы с удовольствием это сделали. — Хм-м… Да, вероятно, — легко согласился Карна. — На то мы и люди. Я слышал, Алракис тоже был таким. Ценил и лелеял одни воспоминания — и жалел о невозможности избавиться от других. — Что же он с ними делал? Просто… терпел, как и все мы? С губ Карны сорвался тихий смешок. — Он перековывал их в клинки. Глаза Мина расширились, но прежде, чем он осознал сказанное, Карна обернулся, обратил лицо к пёстрой толпе, которая веселилась вдали от монумента. — Кажется, я нужен Сету. Скоро увидимся, Мин Каллахан. Береги себя. Мин даже попрощаться не успел: сорвавшись с места, Карна растаял в море людей. Провожая его недоумённым взглядом, Мин заметил Лукаса. Тот потерянно шагал к монументу, прижимая к груди букет гвоздик, и гости праздника почтительно расступались — не то потому, что Лукас был Гранатовым герцогом, не то потому, что его глаза были темны и пусты. Сердце провалилось куда-то в пятки. Не раздумывая ни секунды, Мин взвился на ноги и последовал за Лукасом. — А, — слабо отозвался тот. — Ещё раз привет. Я тут… — Он растерянно взглянул на букет, покрутил его в руках. — Честно говоря, даже не до конца понимаю, что именно делаю. — Как насчёт не понимать вместе? — улыбнулся Мин. Лукас задержал на нём долгий взгляд — а затем, склонив голову, тоже улыбнулся, хоть и немного тускло. — Спасибо, душа моя. Они бок о бок прошли к подножию монумента. Перед тем, как опустить букет в чашу, Лукас вскинул глаза и не меньше минуты глядел в заплаканное лицо Ланиакеи. Мин тоже. Вернее, он только притворялся — а сам украдкой поглядывал на Лукаса, на то, как в его глазах собираются слёзы, а черты лица мелко подрагивают, сведённые наконец прорвавшейся наружу тревогой. Мину хотелось шагнуть ближе, сжать ему плечо, но он знал: Лукас не оценит. Только сбросит руку и спрячется за маской бравады, которая за десять лет почти заменила ему лицо. — Ну… вот, — Лукас прокашлялся, обвёл языком пересохшие губы и торопливо, будто смущённый собственной слабостью, бросил цветы в чашу. — Ещё один год позади, да? Мин вздохнул. Обычно люди говорили подобные слова в День Перехода, накануне нового года — но после убийства отца жизнь Лукаса раскололась на до и после, и перед годовщиной Алой Коронации он всегда подводил для себя итоги. И всегда оставался недоволен. Словно вёл мысленный список под названием «Чем я похож на отца» и всякий раз содрогался, если ставил хоть одну галочку. Даже если она стояла напротив пункта «У меня такие же гранатовые волосы». Бросив последний взгляд на лик Ланиакеи, Лукас развернулся, зашагал прочь, и вскоре они с Мином устроились на краю площади, неподалёку от фонтана. Мин купил у Ленни Артэ пряный чай. Покручивая в руках стаканчик, Лукас щурился в пустоту и время от времени касался шрама, который тянулся через правую половину его лица. — Грейс приехала? — спросил Мин, хоть и понимал, что заходит на опасную территорию. — Приехала. Я видел издалека её карету. — Не здоровался? — Нет. — Лукас, она ведь твоя сестра. Я понимаю, она соврала тебе, но… Знаешь, вайренская чуйка редко меня обманывает. И прямо сейчас она орёт мне в ухо: «Мир на пороге какой-то ужасной катастрофы!» Не то чтобы я хочу нагнетать. Просто думаю, что ты можешь пожалеть, если не поговоришь с ней сейчас. Лукас поморщился, крепче сжал стакан, отчего чай выплеснулся ему на колени. Он выругался, так грязно, что люди вокруг начали оборачиваться. — Вы что, ни разу не видели, как ругается герцог? — шикнул на них Мин. — Ну, раз уж хотите устроить из этого шоу, платите за билеты. По десять танаров с каждого. Люди тут же вернулись к своим делам. Мин протянул Лукасу платок, и тот со вздохом принялся промакивать штаны. Получалось с переменным успехом, но Лукас не замечал, целиком поглощённый мрачными мыслями. — Прости. Ты прав, конечно, но… Я просто не понимаю. Почему она ничего мне не сказала? Ни она, ни Ансель. О чём они думали, когда принимали такое решение? Неужели они оба… — Его голос дрогнул, и Мин разгадал, что таилось в окончании этой оборванной фразы: «Думали, что я такой же, как мой отец?» — Нет. Это ты так думаешь. И ищешь подтверждение своим мыслям в поступках других людей. Рука Лукаса замерла, скомкала платок. — Ты уж прости меня за прямоту, — Мин встретил его взгляд и снова едва удержался от желания стиснуть ему плечо. — Но Грейс — самостоятельный человек, и её поступки не обязаны иметь отношение к твоим тараканам. Ты ждёшь, когда мир подтвердит: да, Лукас, ты такой же, как твой отец, ждёшь так сильно, что вечно упускаешь попытки мира доказать тебе обратное. — Мин вздохнул, вскинул глаза к небу. — Нечестно это. Что люди, которых мы боялись и от которых зависели, продолжают влиять на нас даже после своей смерти. Лукас взглянул на платок в своих пальцах, стиснул его ещё сильнее. Мин только сейчас осознал, что таким образом он пытается затолкать поглубже боль. — Да. Нечестно. Они немного помолчали. Лукас бросил попытки спасти штаны и тоже посмотрел в небо, задержал взгляд на облаке, которое напоминало не то пушистого пса, не то кусочек Вайренских лесов. Мин протянул к нему руку, и между его пальцев вспыхнули отблески солнечного света. — Я боюсь, что мы навсегда останемся их заложниками. Твоего отца. Седвика Ингерна. Вардиса. Лукас провёл большим пальцем по краю стакана. — Я тоже. — Но что, если мы можем перековать наши сломанные части во что-то другое? — Каким образом? — по губам Лукаса скользнула жёсткая усмешка. — Как будто можно просто взять и отмахнуться от убийства собственного отца. Пускай он и был мудаком. — Не знаю. Я тоже не понимаю. — Так что же? — усмешка Лукаса смягчилась, и он вдруг сам тронул плечо Мина своим. — Остаётся только не понимать вместе? Мин невольно засмеялся. — Да. И вместе искать способ разобраться. — Красиво завернул, — Лукас поднял стаканчик с пряным чаем. — За тебя, душа моя. И за то, чтобы найти выход из этого проклятого лабиринта. Я знаю, что тьма не бесконечна, ты знаешь, что нужно идти — как-нибудь сдюжим. Они с Мином чокнулись, будто подписывая негласный договор. — За нас, Лукас. За нас.

* * *

       Грейс до сих пор обижалась. Она знала, что виновата сама, что старших братьев ранит, когда младшие сёстры им не доверяют — но всё равно не понимала, почему Лукас так упрямится. Он ведь всегда был мудрым, её старший брат. Его было не напугать тяжёлыми разговорами, и он спокойно принимал самые разные откровения, даже когда в шестнадцать лет Грейс заявила, что намерена в ближайший год взять на себя управление финансами герцогства. Но в этот раз его спокойствие дало сбой. Недоверие Анселя оскорбило Лукаса сильнее лжи, а участие Грейс в заговоре императрицы забило в гроб взаимопонимания последний гвоздь. Наверное, он был разочарован — её наивностью, даже глупостью. Она купилась на заверения Ренеи, как влюблённая дурёха, и Лукас наверняка жалел, что доверил ей половину герцогства. «Лучше бы ты ходила на чаепития, переживала о платьях и искала себе мужа!» — Грейс не умела залезать людям в головы, но готова была поспорить, именно такие мысли крутились в голове у Лукаса последние дни. Каблуки яростно впечатывались в мостовую. Грейс прогнала слуг, которые носились за ней, словно она была драгоценной реликвией времён сотворения, и теперь пыталась найти хоть какое-нибудь место, где не стала бы центром притяжения взглядов. С трудом выбравшись из основного столпотворения, она направилась к набережной. — Леди Грейс! Не хотите примерить нашу новую коллекцию украшений? Она пойдёт вашим глазам! — Это леди Грейс! Она такая утончённая и женственная… — Здравствуйте, леди Грейс, я из прессы, вы не могли бы дать эксклюзивное интервью? Голоса сливались в хор, били по телу плетями, и Грейс с трудом подавляла желание перейти на бег. Отвечая прохожим вежливыми улыбками, она искала хоть какую-то законную причину поскорее улизнуть, а сама жалела, что ей не составляет компанию принц Зефир. Он был не лучшим сопровождающим, зато безотказно подействовал бы против зевак и настырных почитателей. Впрочем… Всё это было в прошлом. Пару дней назад его величество позвал к себе Лукаса и велел мобилизовать армию герцогства в столицу. Покусав в сомнениях губы, он добавил, что Зефир объединился с «Багровым рассветом». Фактически, это значило, что он стал врагом империи. Пускай Зефир не был выдающимся принцем и мало участвовал в делах отца, любые заговорщики оторвали бы его с руками и ногами: он хорошо знал дворец, он имел доступ к тайнам, к которым подпускали только членов императорской семьи, и мог выдать уязвимости своих родителей. По сути, в руках «Багрового рассвета» Зефир был гигантской бомбой с подпалённым фитилём, и император использовал рыцарей герцогства, чтобы те первыми приняли на себя взрывную волну. — Леди Грейс! Позвольте фото? Не успела Грейс опомниться, как по глазам резанула вспышка. От подобной бестактности всё внутри всколыхнулось, ощетинилось, и Грейс уже готова была броситься в фотографа собственной туфлёй, когда ей на плечо опустилась рука. — Будь добр, приятель, опусти фотоаппарат. Будешь фотографировать людей без их разрешения — упеку за решётку до конца недели, и тот факт, что я не при исполнении, меня не остановит. Грейс повернула голову. Рядом с ней стоял молодой мужчина, худой, но жилистый, с выправкой военного, отчего он напоминал меч, в любой момент готовый к удару. На заострённом, нарочито строгом лице выделялся чистейший нефрит глаз. Через плечо были переброшены чёрные волосы, перетянутые лентой — судя по тому, как неуместно она сочеталась со сдержанным костюмом мужчины, он обзавёлся ей только на празднике. Причём не по своей воле. Грейс была так рада его видеть, что не сдержала возгласа: — Роуэн! Роуэн Бельмонт, муж Ариэль и сержант полиции Этернума, остался бесстрастным: он пытался запугать фотографа. Фотограф купился. Отступив под натиском давящей ауры Роуэна, он пробормотал неразборчивые извинения и торопливо ретировался. Роуэн тут же бросил изображать ледяную глыбу и одарил Грейс со своей фирменной улыбкой, за которую Ариэль называла его солнцем. — Какая приятная встреча, миледи. Вы сегодня сами по себе? — Мой брат… — Грейс поколебалась. — Он в другом месте. А ты чего один? Где Ариэль потерял? — Именно что потерял, — развёл руками Роуэн. — Она сказала, что пойдёт прогуляться по торговым рядам, но я нигде не могу её найти. Наверное, её увлекли в какой-нибудь шатёр обсуждать очередные премудрости магических искусств. Грейс засмеялась. — Да, я слышала, сегодня последователи Виндемиатрикс целый день читают для желающих лекции. Что-то на тему благословений Небесного Ансамбля и древних ритуалов. — У-у, ну тогда понятно, — Роуэн с усмешкой покачал головой. Усмешка у него была странная, немного неправильная: Ариэль рассказывала, в детстве он подрался с уличным задирой и схлопотал настолько сильный удар, что повредил лицевой нерв. — Что ж, сдаётся мне, Ариэль я до церемонии не увижу. Они плечом к плечу двинулись вдоль кромки воды, наблюдая, как на согретых солнцем волнах покачиваются довольные чайки. — Лаэрта и его братию не видели? — Только мельком, они все разошлись по разным уголкам праздника. Лаэрт наверняка отправился приветствовать императора, а Джо я видела на главной площади, она с кем-то танцевала. — А… — Роуэн кашлянул. — А Лирис? Он тоже приехал? Грейс приподняла брови, но решила, что это не её дело. — Он, кажется, был неподалёку от шатра с предсказаниями. — Понятно, — Роуэн сделал вид, что спросил из праздного интереса, но Грейс заметила, как дёрнулся уголок его губ. С ответом она не нашлась, неловкая пауза постепенно превращалась в маленькую катастрофу, но тут Грейс весьма кстати заметила миссис Блейз: та сидела на краю причала и неотрывно глядела на затопленный светом горизонт. — Она выглядит расстроенной, — заметил Роуэн. Грейс не знала, как он это понял. Спина у миссис Блейз была такой же, как и всегда, разве что плечи казались немного поникшими. Впрочем, вчера, когда Грейс приезжала встретиться с подругами, она нечаянно столкнулась с миссис Блейз неподалёку от императорского дворца — и тоже заметила в её глазах тревогу и грусть. Только ничего не спросила, потому что в душе, измученной переживаниями о ссоре с Лукасом и здоровье Анселя, не осталось места на чужие проблемы. — Я с ней поговорю, — решила она. — Передавайте мои наилучшие пожелания, — поклонился Роуэн. — Думаю, последнее, что сейчас нужно миссис Блейз — это полицейский, который требует от неё душевных откровений. Пожалуй, Роуэн был прав. Тем более, хоть он и неплохо общался с жителями поместья Винтерс, он так и остался для них просто «мужем Ариэль» — скорее знакомым, чем другом. Грейс же знала миссис Блейз с тех пор, как познакомилась с Лаэртом. В те времена, когда дети Гранатового рода остались совершенно одни, будто чудом уцелевшие в ураган котята, миссис Блейз провела в их поместье немало бессонных ночей. Будучи экономкой, именно она учила Грейс, как следить за хозяйством больших владений и грамотно вести бюджет. А ещё расчёсывала ей волосы перед сном и утешала, когда Грейс задолго до рассвета будили кошмары. Одарив Роуэна тёплым взглядом, Грейс взмахнула веером. — Тогда, наверное, увидимся на церемонии? — Наверняка. Хорошего вам праздника, леди Грейс. — И тебе хорошего праздника, Роуэн. Они разошлись. Грейс двинулась по поскрипывающим доскам причала, а Роуэн — по тропинке, которая огибала всю территорию праздника и обрывалась у шатра с предсказаниями. Туфли миссис Блейз лежали у самого края причала. Опустив ноги в воду, она наблюдала, как над волнами кружат чайки, и подставляла лицо прохладному ветру с привкусом соли. Грейс поколебалась, но затем сделала ещё один шаг, опустилась рядом — миссис Блейз вздрогнула и тут же отвернула голову, пытаясь скрыть поблёскивающие на щеках слёзы. — Миссис Блейз… — Всё в порядке, Грейс, — та вымученно улыбнулась. — Я просто вспоминаю Алую Коронацию. Даже не верится, что уже десять лет прошло, да? Что-то в её торопливом ответе насторожило Грейс. Она протянула руку, мягко сжала пальцы миссис Блейз. Верно. Прошло уже десять лет. Грейс выросла, встала на ноги, обзавелась властью, репутацией, собрала по кусочкам себя и половину герцогства. Теперь настал её черед помогать тем, кто когда-то помогал ей. Так это работает: сначала вытаскивают тебя, потом вытаскиваешь ты — вместе как-нибудь справляетесь. — Я давно уже не ребёнок. Вы можете говорить со мной честно. Брови миссис Блейз дрогнули, и она спешно провела рукавом по лицу. — Ах, дорогая… Конечно, я знаю, что ты уже давно не ребёнок. Вы все выросли — иногда мне кажется, что слишком быстро. — Она снова повернулась к морю, закрыла глаза, глубоко вдохнула. Описав круг, чайка метнулась к воде — а через пару секунд вновь взмыла в небеса, и на её крыльях задрожали блики тёплого света. — И всё же… Пускай вы все теперь взрослые, мне всё равно хочется вас защищать. А делать это с каждым годом становится всё труднее, потому что теперь вам угрожают не разбитые коленки, не провалы в учёбе. Вам топчут сердца, обманывают ваше доверие… а иногда и вовсе пытаются вас убить. Грейс положила голову ей на плечо, и миссис Блейз со вздохом её приобняла. — Император говорил, что несколько дней назад Зефир сбежал из дворца. Полагаю, без Лаэрта тут не обошлось? — Я не могу рассказывать подробности, — покачала головой миссис Блейз. — Но… да. Без Лаэрта не обошлось. И без Фэй тоже. То, что случилось во дворце… Чудо, что никто не погиб. И хотя всё уже позади, я не могу избавиться от ощущения, что должна была сделать больше. Должна была… — её вдруг бросило в дрожь, и она с силой прижала руки к лицу — так крепко, что Грейс с трудом различила окончание фразы. — Я должна была быть рядом. Грейс не знала, что и сказать. Она понимала. Она чувствовала то же самое, когда услышала о смерти Лавинии, когда узнала, как Вардис отравил Лукаса в Вестхольме, когда ей рассказали про Алькаид, когда Ансель принял Пыль… Так уж устроено человеческое сердце. Боль любимых становится твоей болью, и ты каждую секунду жалеешь, что не обладаешь властью их исцелить. Вместо ответа Грейс заключила миссис Блейз в объятия, и та со вздохом уткнулась ей в плечо. — Прости. Я не хотела портить тебе праздник. — Праздник мне портят только люди вроде Генри Митчелла, — усмехнулась Грейс. — Всё в порядке. Если честно, мне гораздо приятнее сидеть здесь, с вами, чем убегать от фотографов или отбиваться от приглашений потанцевать. Смех миссис Блейз смешался со слезами. — В таком случае… посидишь со мной ещё немного? — Столько, сколько потребуется, — пообещала Грейс. — В конце концов… — Она подставила лицо солнцу, попыталась улыбкой прогнать невесёлые мысли о ссоре с братом, о разбитом Пылью Анселе и почему-то о Зефире, который теперь уже никогда не сравнит её шрамы с созвездиями. — В непростые дни стоит держаться вместе.

* * *

       Лирис понятия не имел, почему согласился. Возможно, всё дело было в призраке сэра Жерома: хотя он появлялся только под ночь, благословлённый Виндемиатрикс Лирис ощущал его присутствие — и влияние. А влияние это было на редкость суетным. «Давай выпьем пива!», «Давай сыграем в карты на деньги!», «Давай выиграем огромного плюшевого медведя и подарим его Лаэрту!» Лирис вяло отбивался: — Отстань. Я не хочу. Хочешь, хочешь. Надо просто вылезти из своей скорлупы и попробовать. — Нет у меня никакой скорлупы. Как это? Ты же маленький вредный цыплёнок, который даже толком не оперился, но уже пытается летать — и злится, что не получается. — Не неси ерунды. Я вполне себе серьёзная птица. Ну да. Что-то среднее между напыщенным индюком и самовлюблённым павлином. — Что ты хочешь от меня, Жером? — взорвался Лирис, да так, что люди, которые наблюдали за выступлением Шерил Артэ, изумлённо обернулись. — Нет у меня настроения с тобой в метафоры играть. И уж тем более веселиться. Зато оно есть у меня. Неужто не порадуешь старого рыцаря в годовщину его смерти, мм? — Это что ещё за атака козырями? — Лирис вздохнул, зачесал назад волосы. — Хорошо. Но имей в виду, я исполню только одну твою прихоть. Придётся выбирать, чего ты хочешь больше — пива или плюшевого медведя. Наглец! Ну… хорошо. Ты сам напросился. Я хочу, чтобы ты попросил нам погадать. На будущее и на любовь — тут уж что захочешь сам. — Что, прости? Не притворяйся, ты всё слышал. Давай, птенчик, руки в ноги — и вперёд болтать с госпожой судьбой! Вот так Лирис и оказался здесь, в шатре, где царил мистический полумрак и пахло благовониями с кардамоном. Молчаливая девушка с вуалью на лице усадила его на подушки, разложенные прямо на полу — словно посреди Танийской империи нечаянно затерялся кусочек Шедарского халифата. Лирис думал, девушка приступит к гаданию, но она лишь поклонилась и, сделав знак ожидать, скрылась за пологом, который вёл в дальнюю часть шатра. Недурное местечко, а? Помню, как во время войны только и мечтал, чтобы в столице устроили огромный праздник. И чтоб какая-нибудь гадалка посмотрела на мой расклад и сказала: «Всё, брат, всё худшее уже позади». Лирис осмотрелся. На круглом столике, на скатерти из шёлка, лежали карты. Предсказание будущего было среди последователей Виндемиатрикс популярным занятием, им занимались как для забавы, так и всерьёз, поэтому Лирис повидал на своём веку немало гадальных атрибутов — от древних черепов до позолоченных свечей. Карты, конечно, были распространены больше всех. Их рисунки не только помогали считать абстрактные откровения Виндемиатрикс, но и позволяли проще доносить их до так называемых «кверентов», тех, кто обращался за предсказанием. И всё же таких карт Лирис не видел никогда. Абсолютно белые, будто кто-то вытянул из них цвет, они изображали простые символы: точки, треугольники, квадраты и спирали. Чтобы общаться с Виндемиатрикс таким способом, нужно быть либо очень талантливым… либо шарлатаном. Лирису больше верилось во второе. — Здравствуй, кверент. Он вздрогнул, оторвался от созерцания карт. У полога стояла высокая женщина. Чёрное платье струящимся шёлком обнимало её талию, на запястьях серебром играли многочисленные браслеты, а на пальцах — кольца с цепочками и обломками минералов, от мрачного агата до нежного горного хрусталя. Верхнюю половину лица скрывала расшитая звёздами вуаль, а из-под неё до самого пояса ниспадали крупные локоны цвета остывших углей. Женщина издала смешок — вроде бы мягкий, но Лирис чувствовал, как опасно доверять её дружелюбию. Она была игроком. Азартным и амбициозным, способным сорвать с неба луну, лишь бы поближе изучить её со всех сторон, а после поставить на полку своих достижений. Она напоминала Седвика Ингерна. Одна рука Лириса вцепилась в подушку, другая — в меч сэра Жерома. Хотя из-за вуали этого было не увидеть, глаза женщины явно скользнули к ножнам, и в её голосе, обволакивающем, словно аромат кашемира, послышался интерес: — Или мне стоит сказать… два кверента? — Она снова засмеялась. Её каблуки уверенно застучали по деревянному помосту. — Расслабься, юный Мортейн. В этом шатре тебе может навредить лишь собственная гордость. Сильнее шарлатанов Лирис не выносил только тех, кто маскировал заносчивость фальшивой мудростью, поэтому он сразу приподнялся: — Думаю, мне пора. — В самом деле? — Женщина опустилась на подушки, взяла в правую руку карты, щёлкнула пальцами левой. Повинуясь её воле, по всему шатру вспыхнули синие огоньки свечей, и в их неровном сиянии Лирис слабо различил за вуалью проблеск сапфировых глаз. — Досадно, — она откинула за спину тяжёлые локоны, небрежными движениями начала тасовать карты. — А я думала, тебе интересно узнать, как ты можешь защитить своих друзей. «Она просто обманывает тебя. У любого человека есть друзья, которых он хочет защитить, а уж о твоих друзьях в империи знает любой дурак», — ударился в нотации разум, но тело уже наполнилось тяжестью, и Лириса пригвоздило к подушкам. Женщина вытянула одну карту, поджала уголки губ и вернула её в колоду. — Ты лучше прочих понимаешь, как опасна Пыль. И знаешь, что где-то под покровом темноты на просторах Алькиона зарождается трагедия, которую пока ещё можно предотвратить. В ушах зазвенело. Лирису казалось, он уже держится за ножны с такой силой, что вот-вот переломит их вместе с клинком, но сэр Жером не упрекал. Похоже, он тоже чутко ловил каждое слово гадалки — и оценивал его с настороженностью человека, который сам погиб от воздействия Пыли. — В-вы… — Лирис понятия не имел, не состоит ли гадалка в «Багровом рассвете», поэтому предпочёл притвориться идиотом. — Я не знаю, о чём вы говорите. Вежливо ей улыбаясь, он пытался прощупать её энергетику. То, с какой лёгкостью гадалка извлекала мысли прямиком из его головы, пугало — даже Фэй с Лаэртом так не умели. Уж точно не без контакта с кровью. Возможно, гадалка была телепаткой, Виндемиатрикс порой даровала и такие таланты, но это не объясняло, как она прочитала Лириса: мысленные стены он научился ставить ещё в начале обучения у Седвика Ингерна. Даже если допустить, что дар гадалки невероятно силён, Лирис должен был почувствовать чужое воздействие. Гадалка склонила голову набок. Похоже, она поняла, что Лирис её изучает, и позабавилась. — Нет нужды прикидываться дураком. Тебе не идёт. Читать людей и их судьбы — моя работа, и это именно та причина, по которой ты ко мне пришёл, разве нет? — Она положила колоду на стол, подвинула её в сторону Лириса, и цепи на её кольцах звякнули. — Не каждый, кто умеет видеть сквозь твою маску, твой враг. Меня зовут Андреа Артэ, и я надеюсь, имя моей труппы послужит доказательством, что я не желаю тебе зла. Лирис бросил взгляд на нижнюю половину её лица: её губы изгибались в улыбке, столь спокойной, будто он был в её глазах десятилетним мальчишкой, впервые пробующим себя в магии. Он так и не сумел прочитать её ауру — с тем же успехом можно было процарапывать путь к центру земли перочинным ножом. — Так что? Выберешь карту? Её пальцы совершили неуловимое движение, и колода легла на стол веером. Прежде карты напоминали простые картонки, пускай и необычные для ясновидцев — теперь же в них пульсировала сила. Поводив ладонью, Лирис ощутил, как неоднородно она растекается, как обволакивает одни карты и игнорирует другие. Словно рядом с Андреа невидимкой сидела судьба. Над одной из карт руку Лириса будто прострелило. Заметив, как сдвинулись к переносице его брови, Андреа перевернула карту. К изумлению Лириса, её заволакивала плотная сиреневая дымка. — М-м? — Андреа сцепила пальцы в замок. — Как интересно. — Её глаза скользнули по Лирису, остановились на ножнах, которые он по-прежнему держал на коленях. — Очень интересно… Лирис накрыл ножны ладонью. — В моих гаданиях кверенты никогда не мешают друг другу. Но твой призрачный приятель… В нём чувствуется какая-то неправильная сила, которая влияет на процесс гадания, вступает в конфликт даже с могуществом Виндемиатрикс. Хм… Неправильная сила? Лирис сразу подумал о Пыли. Сэр Жером умер, потому что принял Пыль ради спасения людей во время Алой Коронации, и его призрачное тело до сих пор хранило страшные шрамы заражения, пульсирующие и словно живые. А ещё на ум пришли слова Седвика Ингерна: «Пыль обладает поразительным свойством самостоятельно заявлять о себе». Руки Лириса покрылись мурашками. — Отложи ненадолго клинок, — попросила Андреа. — Давай проверим мою теорию. Лирису не хотелось отпускать меч. Он не признался бы в этом и под угрозой смертной казни, но ему было страшно — сидеть в этом странном месте, ощущать, как его судьба становится объектом чьей-то игры, и даже здесь чувствовать на шее удушающую хватку наставника. Всё в порядке, Лирис. Я никуда не денусь. Ты можешь отпустить. «Сэр Жером…» Разбей скорлупу. Пока ты её не покинешь, мир за её пределами так и будет казаться тебе пугающим. «Опять вы с вашими невыносимыми метафорами…» — вздохнул Лирис, но совета всё же послушал, отставил ножны в сторону. В тот же миг сиреневая дымка разбежалась по углам карты, и Лирис наконец увидел изображённый на ней символ — переплетение геометрических линий, похожих на лабиринт. На рисунки, которые чертил на песке обезумевший Седвик Ингерн. — Какая запутанная судьба, — задумчиво проговорила Андреа, всматриваясь в карту. — Великий взлёт, сопряжённый с великим падением… Впервые вижу, чтобы человек и взлетал, и падал одновременно. Пытаясь справиться с дискомфортом, Лирис царапнул ногтями ладонь. — Вы говорили, я могу защитить своих друзей. Как? От чего? Андреа повела рукой в сторону колоды. На этот раз Лирис не прислушивался к ощущениям, выхватил карту наугад: в защите близких он предпочитал полагаться на себя и свои мозги, а не на туманные пророчества женщины из театральной труппы. К тому же ему хотелось как можно скорее выбежать из шатра к свету солнца. Карта изображала треугольник. Андреа обхватила пальцами подбородок. — Кто-то в твоём окружении чувствует себя скованным. Чем дальше, тем сильнее будет давить на него это ощущение. Что касается того, как ты можешь помочь… Предугадав её просьбу, Лирис вытянул третью карту, хлопнул ей по столу. На карте был нарисован круг, и Андреа сказала: — Ради этого тебе придётся потерять всё. Губы Лириса приоткрылись — и тут же сомкнулись. — Понятно. Сколько я должен за гадание? — Один любопытный случай и один танар. Любопытный случай ты уже обеспечил, — Андреа кивнула на меч сэра Жерома. Лирис дрожащими пальцами перебросил ей монетку в один танар, и Андреа накрыла её ладонью. — Судьба не высечена в камне, Лирис, но в нашем будущем есть моменты, избежать которых невозможно. Отрицание этого факта не спасёт ни тебя, ни твоих близких. На твоём месте я бы прислушалась к советам твоего наставника и занялась исследованием Пыли. Лирис, поднявшись, подхватил клинок и уже привычно прижал его к себе. — Благодарю за сеанс, но он уже окончен. Всего доброго, мисс Артэ. — До нашей следующей встречи, юный Мортейн. Лирис сомневался, что она состоится — но не стал тратить время на возражения и едва ли не пулей вылетел из шатра. А по спине раскалённым прутом секло пророчество Андреа: «Тебе придётся потерять всё». Своё определение слова «всё» Лирис сформулировал ещё после Алой Коронации, когда Лаэрт пригласил его на работу. «Всё» — это поместье. «Всё» — это его единственная настоящая семья, которая каждое утро встречала его за завтраком и ворчала, когда он предлагал пройти осмотр. «Всё» — это люди, ради которых он готов был сжечь собственное сердце. Лирис не мог, просто не мог их потерять. — Мортейн! Он вздрогнул, подпрыгнул, едва не уронив клинок сэра Жерома себе на ногу. Словно из ниоткуда из-за угла появился он. Роуэн Бельмонт. Человек, которого Лирис недолюбливал. Человек, которому он завидовал — и которому был благодарен. Как и всегда, Бельмонт пёр вперёд с настойчивостью паровоза, и Лирис пожалел, что не может затеряться в толпе: у шатра с предсказаниями было довольно пустынно, до вечера всеобщее внимание занимали ярмарка и танцы. — Не буду ходить вокруг да около, — Бельмонт остановился напротив, положил руку на эфес рапиры. — Ты не имеешь права так обращаться с Ариэль. Я не против, если вы будете общаться, тем более я не могу указывать Ариэль, с кем ей дружить. Но я не потерплю армию твоих тараканов, которыми ты атакуешь её вместо того, чтобы их наконец вытравить. Либо веди себя с ней нормально, либо уже отпусти. Лирис приложил ладонь ко лбу. В голове зарождалась болезненная пульсация, и он вдруг почувствовал себя Седвиком Ингерном… Но всего на мгновение. Под прожигающим, разгневанным взглядом Бельмонта образ наставника вдруг съёжился, как проколотый воздушный шар, и померк. — Да, — сказал Лирис. — Я знаю. Я одержимый ублюдок, и мне нужно что-то с этим делать. Бельмонт изумлённо застыл. Лирис прошёл к ящикам, которые стояли неподалёку от шатра с предсказаниями, тяжело на них опустился, поднял взгляд к облакам. Бельмонт некоторое время стоял неподвижно, стискивая эфес — а затем покачал головой и опустился рядом. — Я не думаю, что ты ублюдок. Ты просто… израненный человек. Ты не виноват в том, что сделал Седвик Ингерн, не виноват, что не можешь это отпустить — но… — Он почесал скулу, упёр взгляд в землю. — Мне больно смотреть, как это влияет на Ариэль. Я не дурак, Мортейн. Знаю, что ты до сих пор ей важен — может, даже самую малость больше, чем я. Лирис прикрыл глаза. — Не надо так говорить. — Ну, это правда. Мне сложновато угоняться за её энергией, за её умом… Я с самого начала понимал, что по первости запишусь в её жизнь на второстепенную роль. Но это не имеет значения, потому что я люблю её, и моя главная задача — сделать всё, чтобы она была счастлива. Даже если это означает конфронтацию с дорогим ей человеком. Ногти Лириса царапнули ладонь. В последнее время он делал это так часто, что красные следы, казалось, въелись в неё намертво. — Неужели ты до сих пор её не простил? — Дело не в этом. — Тогда почему, чёрт возьми, ты не объяснишь ей это? Рука Лириса сжалась в кулак. Он вспомнил недавний разговор с Лаэртом. После ссоры с Ариэль Лирис постучался к нему в спальню, и Лаэрт, выслушав, спросил: «Знаешь, почему люди боятся говорить о проблемах?» Лирис повёл плечами. Он и сам не мог разобраться, что за сила стискивает ему горло всякий раз, когда речь заходит о Седвике Ингерне. Тогда Лаэрт бросил взгляд на завешенное тканью зеркало: «Потому что честный разговор обнажает твою уязвимость. А мы боимся быть уязвимыми, всегда думаем, что нас ударят ровно туда, где болит. Но знаешь… Это как застрявшая в теле пуля. Пока она сидит там, внутри, она не перестанет причинять боль. Единственный способ избавиться от неё — сделать надрез и достать её. Да, твои руки будут дрожать, да, тебе будет больно и страшно, но только так ты сможешь постепенно исцелиться. Через десять лет, взглянув на шрам в отражении, ты вспомнишь всё, возможно, даже то, насколько тебе было больно… Но это будет только зыбкое воспоминание, и оно растает сразу же, как только ты отойдёшь от зеркала». Лирис обвёл языком пересохшие губы. И хрипло сказал: — Потому что мне так страшно делать надрез, что я забываю о пользе операции. Бельмонт наградил его недоумённым взглядом, и Лирис слабо усмехнулся. — Я боюсь признавать собственную уязвимость. Потому что мне кажется, если я это сделаю, кто-нибудь непременно воспользуется ей, как когда-то сделал Седвик Ингерн. — Кто-нибудь наверняка воспользуется, — согласился этот невозможный Бельмонт, прямоту которого можно было использовать вместо линейки. — Но люди разные. Найдутся те, кто увидит в твоей уязвимости красоту. И поможет тебе защитить её. По крайней мере, я точно знаю, что Ариэль полюбила именно такого Лириса. Уязвимого, неидеального — и потому человечного. Лирис сцепил руки в замок. — Я… Мне не хочется мешать вашему браку. Бельмонт расхохотался, хлопнул себя по колену. — Не льсти себе, Мортейн! Ты, может, и писаный красавчик с хорошими мозгами, но наш с Ари брак от тебя не треснет. Мы команда. Мы вытаскивали друг друга там, где другие тонули, и я точно знаю, она не дура, чтобы покупаться на твои печальные глазки. Она не хочет возвращать те времена. Она научилась двигаться дальше. И по старой памяти хочет того же для тебя. Давно пора, ты так не думаешь? Лирис погладил большим пальцем ножны, осмотрел потёртую рукоять. На ней по-прежнему виднелись сколы и царапины, которые остались там после Алой Коронации — но меч от этого не перестал быть мечом, а сэр Жером не перестал быть сэром Жеромом. Они оба научились существовать со своими сколами и царапинами. Даже несмотря на то, что один лежал на полке, а другому из наслаждений остались только визиты друзей на чердак да призрачные сигареты. Так почему они могли двигаться дальше, а Лирис нет? Он коснулся броши в виде распахнутых крыльев и поднял на Бельмонта твёрдый взгляд. Тот ухмылялся — криво, как и всегда. Похоже, понял, что Лирис принял решение. — Я должен с ней поговорить. — Придержи коней, — Бельмонт хлопнул его по плечу, вынуждая остаться на ящиках. — Она сейчас на лекции, и если ты вздумаешь её отвлекать, я тебя на что-нибудь подвешу. Поговоришь вечером. — Как у тебя всё сложно, — беззлобно хмыкнул Лирис. — Кто бы говорил. По-моему, это ты у нас адепт сложностей. Лирис закатил глаза. Порывшись в карманах пиджака, Бельмонт достал пачку сигарет, протянул её Лирису. Тот отказался, и Бельмонт, пожав плечами, затянулся сам. Лирис не любил запах сигарет — но не сдвинулся с места. Было что-то такое в том, чтобы сидеть вот так, на ящиках посреди странного праздника, смотреть на то, как небо плавится от июньского солнца, и молчать с человеком, который мог тебя понять. С которым вы вроде бы и не друзья, даже не приятели, но хотите защитить одно и то же. Сердце, увидевшее в ваших уязвимостях красоту.

* * *

       Лаэрт неотрывно смотрел на небо. Солнце слепило глаз, разливалось над праздничной набережной зноем и золотом, но Лаэрт не мог избавиться от ощущения, что грядёт шторм. Что-то тревожное таилось в ветре. Такой обычно дул накануне перемен. — Лаэрт! Он с неохотой опустил глаза. К счастью, император до сих пор беседовал с советником, зато к Лаэрту, припадая на перевязанную памятной лентой трость, направлялся Азраэль. Лаэрт был так счастлив его видеть, что без раздумий шагнул навстречу и первым делом стиснул плечо. — Ого, — поразился Азраэль. — Ты в порядке? — Да не то чтобы. В последнее время столько всего навалилось… Брови Азраэля приподнялись, и он сочувственно похлопал Лаэрта по запястью. Лаэрт нахмурился: перед глазом тут же заскользили тени чужой тревоги. А ещё забитое, но поразительно живучее чувство вины, которое испытывал в годовщину Алой Коронации любой эриданец. — Ты сам как? — «В последнее время столько всего навалилось», — криво усмехнулся Азраэль. — Да и день сегодня такой… Сам знаешь. Может, ну его всё к чёрту, и просто сходим пропустить по бокальчику? — Твои бы слова, да во всеуслышание прихожанам… — А чего мне стесняться? Подумаешь, хочу выпить со своим другом. Что-то не припомню, чтобы Нетар оставлял заповедь в духе «Не пей по праздникам, а не то тебя четвертуют». Лаэрт невольно засмеялся, но тут же посерьёзнел, качнул головой: — Не могу. Надо поприветствовать императора. Азраэль обернулся, отыскал императора взглядом, в котором читалось неодобрение, как если бы его величество лично отвечал в «столько всего навалилось» за каждый пункт. — Что ж, давай разделю эту ношу с тобой. — Да ну, Азраэль, не трать время. — Ой, ой, вы посмотрите, кто опять изображает, будто может вытянуть на своих плечах всю империю, — Азраэль легонько ткнул его набалдашником трости. — Не выпендривайся. Быстрее разберёмся — быстрее пойдём пить. — Ты просто хочешь вина, — вздохнул Лаэрт. — Ты не представляешь, как сильно. Пока Азраэль отстреливался от Лаэрта невинными улыбочками, император закончил раздавать указания и первым двинулся навстречу. Лаэрт сразу выпрямился. Азраэль бросил на него быстрый взгляд — и, помрачнев, навалился на трость, посмотрел на императора едва ли не исподлобья. — Какая муха тебя укусила? — прошипел Лаэрт. — Никаких мух. Я абсолютно спокоен. «Тогда почему ты мне врёшь?» — хотел спросить Лаэрт, но не успел: император поравнялся с ними. Казалось, улыбка, которую пришлось из себя выдавливать, рассекла губы. Лаэрту не хотелось говорить с этим человеком. Ему не хотелось даже стоять рядом. В ту ночь, когда Зефир показал своё истинное лицо и в то же время всю степень своего израненного сердца, Лаэрт будто очнулся от затяжного сна. Он вспомнил всё, за что ненавидел императора: заигравшись в фальшивую любовь, которая не стоила и одного танара, высокомерный мальчишка забыл включить мозги и в результате переломал судьбы тысяч людей. Лаэрт не понимал, как мог об этом забыть. Как мог поддаться иллюзии, что император — не такой уж плохой человек. — Здравствуйте, ваше величество, — первым поклонился Азраэль. Лаэрт был ему благодарен: взгляд императора его парализовал, и на несколько секунд он вообще забыл, как следует себя вести. Он тоже спешно склонился. — Ваше величество. — Поумерьте свой официоз, мальчики, — отмахнулся император. — Вы в порядке? «Нет, и в этом твоя вина», — хотел сказать Лаэрт, но к счастью, сдержался. — А чего нам быть не в порядке? День сегодня такой хороший, погода вон какая приятная, площадь — просто загляденье! Статуя Ланиакеи тоже получилась… славная, — Азраэль улыбался, но его глаза оставались темны. — Получается, монумент посвящён танийцам, погибшим десять лет назад? Провокация в его словах была настолько явной, что в любой момент могла стать плакатом с подписью «Я нарываюсь на неприятности». Но император на неё не повёлся. Посмотрев за плечи Лаэрта и Азраэля, на статую Ланиакеи, он слабо дёрнул уголком губ, но не улыбнулся. Наоборот, будто потух изнутри. Лаэрту стало так некомфортно, что тело почти что зачесалось от желания уйти. Реакции императора вечно навевали на мысли, что он обычный человек, который повёл себя как дурак и дорого расплатился за ошибки юности — но Лаэрт устал от этих мыслей. Юность давно осталась позади. Когда в каждой точке своей жизни человек делает худший из возможных выборов, что это говорит о человеке? — Не только. Всем жертвам войны, — император перевёл взгляд на Азраэля и с нажимом повторил: — Всем. Лаэрт царапнул кожу под повязкой и решил поменять тему: — У вас есть для меня какие-то поручения, ваше величество? — Для нас, — поправил Азраэль. — Ну, мало ли, для чего вам может пригодиться верховный жрец. Может, тростью кого-нибудь огреть. Или защитный барьер проверить. Лаэрт удивлённо повернул к нему голову. — Ты знаешь? — Азраэль — верховный жрец, мне пришлось рассказать ему, что случилось и к чему следует готовиться империи, — ответил вместо Азраэля император. — Собор Небесного Ансамбля растянул вокруг территории праздника барьер. Если кто-то попытается пронести Пыль или придёт уже отравленным ею, мы быстро его выследим. — Чудеса, — пробормотал Лаэрт. — Сила Небесного Ансамбля, — поправил Азраэль. — Кроме того, мы усилили охрану. Чтобы не поднимать панику, вся дополнительная стража пришла в гражданском, но с артефактами, которые позволят в случае необходимости эффективно атаковать и защищаться. — Это тоже сила Небесного Ансамбля? — усмехнулся Лаэрт. Азраэль пробормотал что-то про безбожников. — Это сила Генри Митчелла, — объяснил император. — Возвращаясь к вашему вопросу — нет, у меня нет для вас указаний, — он поднял руку, словно хотел положить её на плечо Лаэрту, но в последний момент передумал, неловко убрал её за спину. — Кхм… Отдыхайте. Вы это заслужили. Лаэрт с Азраэлем поклонились и, когда император переключил своё внимание на знатного гостя из страны Юньси, с облегчением отошли. Тёмные волны, которые бурлили в душе Лаэрта последние минут двадцать, наконец схлынули, и он думал было встряхнуться, выстрелить парой шуточек в сторону Азраэля, но тут увидел неподалёку карету. Украшенная лентами и цветами, она стояла в оцеплении стражников — золотая клетка для диковинной птицы. Из окна свешивалась затянутая в перчатку рука, а за занавеской изредка мелькали спутанные пряди тёмных волос. Карета неизбежно привлекала внимание зевак, и стражникам приходилось отбиваться строгим: «Не беспокойте императрицу, ей нездоровится!» Азраэль хмыкнул. — Что, неужто императору наконец надоело терпеть выходки своей жёнушки? Надо же, и десяти лет не прошло. А хотя погоди-ка… — Как ты безжалостен, — фыркнул Лаэрт. — А чего её жалеть? Этот ад начался из-за неё. Двадцать восемь лет прошло — а он всё никак не закончится. Лаэрт прищурился. Ему не нужно было касаться Азраэля, чтобы понимать его чувства: Азраэль говорил о начале войны, но на самом деле терзался её окончанием. Тем, что выдал Ренее принца Лейтена. И что теперь в каком-то смысле жил взаймы, построив себе имя и влияние на чужой крови. — Он закончился, Аз. Всё позади. Посмотри вокруг, — Лаэрт обвёл рукой площадь, где люди веселились и танцевали под бойкие мелодии Шерил Артэ. — Это — наша жизнь. И она здесь, а не там, двенадцать лет назад. — Ты сам-то веришь? — горько отозвался Азраэль. — Частенько испытываю трудности, — признал Лаэрт. — Но намерен обманывать себя до тех пор, пока не начну верить. — Почему? Откуда этот необоснованный приступ оптимизма? Лаэрт засмеялся. — Нахватался от одной неугомонной мисс. Кстати, — он щёлкнул пальцами, хотя из-за перчаток звук получился глухим. — После того, как выпьем, мне бы надо забрать её у шатра ужасов. А то с неё станется напугать всех просто для того, чтобы показать, как это правильно делается. — Ага, то есть мои планы пить с тобой до самой ночи могут отправляться в мусорку, — покачал тростью Азраэль. — Ну, не прибедняйся. Всё-таки она моя девушка, а не ты. — Ух ты. Слово-то какое — «девушка». Лаэрт с улыбкой пожал плечами. Он и сам немного удивился — кажется, он впервые назвал Фэй… так. «Моя девушка». Почему-то от одной мысли об этих словах сердце начинало биться чаще, а щёки становились горячими. — К слову, а где Делайла? Азраэль вдруг нахмурился, отвёл взгляд. — В этом году я решил уступить проведение церемонии ей. Она ужасно волнуется, вот и прогнала меня, чтоб я не путался под ногами и не мешал ей готовиться. Думаю, подойдёт ближе к вечеру. — Тогда пойдём, — предложил Лаэрт. — Можешь провести день с нами. Плечом к плечу они с Азраэлем двинулись обратно в эпицентр празднующих. Когда они проходили мимо кареты, стражники вытянулись в струнку, отдали честь: что бы они ни думали об эриданцах, занявших по непонятным им причинам высокие посты, в присутствии императора все разыгрывали почтение. Азраэль отсалютовал тростью. А Лаэрт вдруг услышал, как из приоткрытого окошка прозвучало тихое, но отчётливое: — Не думай, что победил. Лаэрт обернулся. Из-за занавесок на него смотрел синий глаз с суженным зрачком. Ренея. — Ты ещё заплатишь, Алердайн. Он не стал отвечать. Чувства, которые он испытывал к императрице после всех раскрытых тайн, были слишком противоречивыми. Но одно всё-таки побеждало: гнев. Ему надоело каждый раз ломать грани души об эту семью. Надоело, что они отбрасывают тени на абсолютно каждый аспект его жизни. Силой он заставил себя отвернуться от кареты и, стиснув кулаки, последовать за Азраэлем. Завтра. Он подумает о словах Ренеи завтра. А сегодня он хочет пить с друзьями, целовать Фэй и хотя бы немного верить в лучшее. Лаэрт с Азраэлем выпили вина на веранде какого-то маленького ресторанчика, которому повезло оказаться в самом сердце праздника, и отправились в сторону набережной, туда, где пестрел шатёр ужасов, а зазывалы приглашали поучаствовать в конкурсах и лотереях. Фэй с Кло уже крутились у так называемого Колеса Альриши. За монетку зазывала в колпаке с бубенцами крутил металлический барабан, и оттуда выпадала свёрнутая бумажка, где был подписан выигрыш: от спелого яблока до мягких игрушек, украшений и расписных платков. Пока кто-то мечтал о дорогом платье или бесплатном угощении в роскошном ресторане, Фэй с высунутым языком боролась за миниатюрную версию лошади-повозки Кея Артэ. — Прожигаешь средства поместья, азартная моя? — приобнял её сзади Лаэрт. От неожиданности Фэй чуть не зарядила ему локтем по рёбрам, но быстро спохватилась и обняла в ответ. — Ты задолжал мне двести танаров, помнишь? Вот их и прожигаю. — Все двести? — А ты представляешь, как хорошо эта миниатюра будет смотреться на моей полке? О, привет, Азраэль. — Привет, привет, — засмеялся тот. — Согласен. Лошадь с трубой на заднице упускать нельзя. Вперёд, тратить деньги Лаэрта! — Эй! — возмутился Лаэрт. — А ну высунь свой длинный нос из нашего бюджета. — Ну ты посмотри, какая она миленькая, — вступилась Кло. — Кто? — прикинулся дураком Лаэрт. — Фэй? Фэй посмотрела на него, как на умалишённого, а потом засмеялась. Остаток дня пролетел незаметно. Лаэрт боялся, что потонет в эмоциях других людей, в печали тех, кто пришёл к берегу почтить память ушедших, но присутствие друзей согревало — даже несмотря на то, что многих из них Лаэрт видел во время праздника лишь мельком. Мин с Лукасом сидели неподалёку от статуи Ланиакеи. Лирис показался в толпе бок о бок с Роуэном Бельмонтом: оба с бутылками пива, они бурно что-то обсуждали и, похоже, не переставали друг над другом подтрунивать. Миссис Блейз и Грейс прогуливались по набережной со стаканчиками кофе. Джо сначала долго танцевала, целиком отдавшись музыке, а затем уединилась на веранде всё того же маленького ресторанчика со стаканом виски и цветочным венком в волосах. Кло решила присоединиться. Джо заворчала, но подвинула сестре стул, и вскоре они уже вполголоса что-то обсуждали, подкармливая скачущих у веранды воробьёв. Видел Лаэрт и семейство Артэ, от Милы, акробатические трюки которой привлекли на берег целую толпу, до Шерил — в перерывах между выступлениями она сбегала то к своей труппе, то к Лаэрту, Фэй и Азраэлю. В один такой раз Фэй, прикрыв рот ладонью, шепнула ей что-то на ухо. Шерил засмеялась и, кивнув, побежала обратно на площадь, где её встретили восторженными аплодисментами. — Что ты ей сказала? — полюбопытствовал Лаэрт. Фэй заложила руки за спину и таинственно улыбнулась. — Узнаешь. Лаэрт поцеловал её и сказал, что она интриганка. Фэй только отмахнулась: «От интригана слышу!» Вечерело. Солнце медленно опускалось между домами, разливало по крышам золото, отчего казалось, что в мир снизошло благословение самой Ланиакеи. Небо над морем стало сначала розовым, как волосы Грейс — гранатовый сок с молоком, а затем понемногу выцвело, и по всей набережной зажгли фонари и гирлянды. У ресторанов и прилавков с уличной едой вспыхнули жаровни. Сизый дым приносил ароматы специй из Шедарского халифата, глинтвейна и жареной рыбы, а неподалёку от площади стали разливать горячий шоколад. Азраэль, утомлённый попытками устоять в бурной толпе, устроился на веранде за одним столиком с Джо и Кло. Его трость покоилась рядом, у свободного стула, а сам Азраэль дремал, подперев щёку рукой, и Кло время от времени снимала с него опавшие соцветия с деревянного навеса у них над головами. Фэй сидела на краю фонтана. Когда Лаэрт только подошёл, она неотрывно смотрела на черту горизонта за морем — и, похоже, размышляла о чём-то далёком и несбыточном. Лаэрт уже не раз видел у неё подобное выражение лица. Но всякий раз, когда он пытался сделать шаг навстречу, узнать, что именно прячется под маской смешливой и уверенной девушки, Фэй будто отступала. Она продолжала улыбаться, а сама украдкой держалась за свою маску так, словно даже приподнять её было равносильно смерти. Разумеется, заслышав шаги, Фэй сразу притворилась беззаботной. Лаэрт протянул ей стаканчик горячего шоколада, опустился рядом, и некоторое время они молча сидели бок о бок, болтая ногами и наблюдая за праздничной толпой. — Что ты чувствуешь? — вдруг полюбопытствовала Фэй. Лаэрт показал ей руку в перчатке. — Ничего. — Ой, — Фэй вскинула бровь, стёрла ребром ладони шоколадные усы над губой. — Нашёл кого обманывать. Как будто я не знаю, что в таком столпотворении перчатки не помогают. — От тебя теперь вообще ничего не скроешь, да? — Агась, — ухмыльнулась Фэй. Лаэрт слабо дёрнул уголком губ. Он тут же пожалел о своих словах: он-то знал, что до сих пор скрывает от Фэй немало важного. И если она узнает, что именно… Сможет ли она его простить? Он вздохнул, погладил пальцем край стаканчика, взглянул на то, как в тёплом свете жаровен и гирлянд кружится со скрипкой Шерил Артэ. А где-то далеко, у самой кромки воды, вспыхивали огни — это давал представление Сет. — Негативных эмоций здесь хватает. Но сегодня… — Он на мгновение прикрыл глаза, а затем посмотрел на Фэй — с теплотой и благодарностью. — Сегодня я не хочу о них думать. Это не мои чувства. А мои — здесь, с вами. С тобой. И я хочу отдаваться им столько, сколько смогу, потому что я до сих пор жив и не хочу бросать в чашу Ланиакеи своё сердце, — он кивком указал на статую: у подножия монумента собралось уже столько вещей, что ими можно было бы обеспечить деревушку вроде Вестхольма. Фэй с прищуром улыбнулась. — Ух ты. Да ты сегодня и впрямь философ. Но я рада это слышать. Правда. Я думаю, ты как никто другой заслуживаешь того, чтобы просто наслаждаться, когда есть такая возможность. — Все люди этого заслуживают, — заметил Лаэрт. — Что, даже император с императрицей? Лаэрт опустил глаза, покатал по краям стакана горячий шоколад. — Не знаю. Честно говоря, я не хочу сейчас о них. Лучше расскажи, что чувствуешь ты? — М-м… — Фэй стянула перчатки, зашагала пальцами по парапету фонтана. — Я чувствую… историю. — Историю? — Историю, — кивнула Фэй. Её пальцы остановились у колена Лаэрта, и он накрыл её руку своей. — Знаешь, именно в такие дни я чувствую, как мир живёт. Люди смеются, переживают, чтобы ты вытянула миниатюрную лошадь Кея Артэ… Лаэрт засмеялся. Фэй тоже. — Переживают, когда ты её не вытягиваешь. Хлопают тебя по плечу. Делят на всех одну музыку, танцуют с незнакомцами, поздравляют друг друга, даже нечаянно столкнувшись в толпе… В такие моменты вспоминаешь, что иногда людей объединяют сущие мелочи. И что тех, кто хочет просто быть счастливым и делить это счастье с другими, на самом деле гораздо больше тех, кто тянет мир во тьму. Пальцы Лаэрта дрогнули, и Фэй крепче обхватила его руку. — Возможно, этот момент скоротечен. Возможно, завтра всё рухнет, и Танию ждёт багровый рассвет. И именно поэтому я сказала про историю. История — это ведь что-то такое, что ты можешь перечитать в любой момент. Она не заканчивается, когда ты ставишь её на полку, она продолжает жить, пока ты помнишь о ней… И придаёт тебе сил в отчаянные моменты. Да. Я думаю, единственный способ пережить тёмные времена — это обращаться к светлым историям. И мне хочется, чтобы сегодняшний вечер стал одной из них. Пару секунд Лаэрт неотрывно наблюдал, как взгляд Фэй скользит по площади, выхватывает из толпы расслабленные лица, как в её глазах отражаются золотые огни гирлянд, а над головой покачиваются вереницы праздничных флажков. Затем он посмотрел на площадь сам — и тоже слегка улыбнулся. — Ну и кто из нас сегодня философ? Фэй, фыркнув, мягко толкнула его плечом. — Но я согласен, — Лаэрт приобнял её, убрал от её лица пряди волос. — Мне тоже хочется запомнить сегодняшний день как светлую историю. — В таком случае… — Фэй поцеловала его и отстранилась с хитрым блеском в глазах. — Есть у меня одна идейка, как закончить главу достойно.       

Этот фрагмент можно читать под музыку: Selly Crown, Peter Zemotions — Night of Good Time. Ставьте на повтор

       Высвободившись из объятий, она соскользнула с парапета. В тот же миг заводной мотив, под который люди за руки ходили по кругу и хлопали в ладоши, сменился спокойной мелодией: казалось, под робкими первыми звёздами вальсируют нежность и печаль. Шерил Артэ окутывал свет гирлянд. С прикрытыми глазами она сидела за пианино, украшенным цветами и свечами, а её пальцы порхали над клавишами, и каждое их соприкосновение напоминало поцелуй. Фэй завела руки за спину, нырнула в море людей, волны которого уже заколыхались в такт музыке. Словно зачарованный, Лаэрт последовал за ней. Он делал шаг вперёд, она — шаг назад, но оба не отрывали друг от друга взгляда, и несмотря на разделяющую их дистанцию, Лаэрт ещё никогда не ощущал подобной близости. — Помнится, несколько недель назад мы дали друг другу обещание, — сказала Фэй, остановившись. — Ты научил меня стрелять, но я так и не показала тебе ни одного танца. — Фэй… — выдохнул Лаэрт. — Ну, ты только прям сразу не отказывайся! — Она засмеялась, и свет гирлянд вспыхнул на её волосах короной. — Знаешь, как я замучила ради этого миссис Блейз? Дай мне хотя бы одну минуту. Он стянул перчатки, протянул руку, и Фэй, шагнув навстречу, переплела его пальцы со своими. Он склонился, и расстояние между их лицами сократилось настолько, что он видел мельчайшие узоры на её радужке, а она могла с лёгкостью поймать губами его дыхание. — Тебе я готов дать хоть тысячу. — Ну, — Фэй слегка усмехнулась. — Ты правда хочешь танцевать… сколько там? Шестнадцать часов подряд? Лаэрт засмеялся. Фэй обхватила его запястье. Ведомый ей, Лаэрт положил руку ей на талию, шагнул вперёд, а она отступила назад, двигаясь так легко, словно была фигуркой балерины в музыкальной шкатулке. Фэй не говорила ни слова. Казалось, между ними протянулась связь, недоступная и последователям Виндемиатрикс: чтобы обмениваться намерениями, хватало движений, взглядов, выдохов. Фэй так и не рассказала, как минувшей ночью репетировала этот танец в саду. Лаэрт так и не рассказал, что накануне праздника попросил урок у Лириса. Оба и без разговоров знали, как много готовы друг для друга сделать и как много готовы друг с другом разделить — будь то кошмар, приключение или танец. Она кружилась, проходя под его рукой, он ловил её за талию и притягивал к себе. В момент соприкосновения ему казалось, что над миром будет вечно сиять спасительный свет, а ей — что мир будет вечно наполнять спасительная музыка. Над головами перемигивались звёзды, в волосах путался ветер, а на берег, где кипела и смеялась жизнь, мерно накатывались волны. Последние отголоски тревожных предчувствий растворились без следа. Лаэрт больше не ждал шторма. Он понимал, что ночь скоротечна, что рано или поздно над морем поднимется шквал перемен, что впереди ещё немало трудностей, от поисков Зефира до борьбой с «Багровым рассветом»… Но сейчас ему хотелось думать только о том, как Фэй, улыбаясь, танцует под светом звёзд и не отрывает от него взгляда, полного ласки и любви. А потом музыка закончилась, последние ноты взлетели в ночные небеса, и Фэй подалась вперёд, нырнула в объятия Лаэрта, а он прижался к ней щекой и долго сжимал в руках, ощущая, как расправляет крылья наконец ожившая душа. Вечер утекал сквозь пальцы. Люди, переговариваясь, стали постепенно стягиваться к монументу Ланиакеи, где уже зажигали свечи, а Фэй с Лаэртом всё стояли — и держали друг друга так, будто хотели стать двумя половинками единого целого. — Нам надо идти, — шепнул Лаэрт. Фэй чуть кивнула, но не сдвинулась с места. — Лаэрт… Спасибо тебе за всё, — он вздрогнул, ощутив, как на мгновение её сердце сжалось от какой-то приглушённой тоски. — Ты не представляешь, как вовремя ты появился в моей жизни. И как много для меня сделал. Он зарылся пальцами ей в волосы. — Ну… Я бы сказал, что ты тоже вовремя появилась в моей жизни — но ты ворвалась в неё ураганом. Фэй засмеялась, и Лаэрт слегка отстранился, обеими руками обхватил её лицо, провёл большим пальцем по щеке, стирая набежавшие слёзы. — Знаешь, была такая сказка… Ураган унёс девочку в неведомые дали, и хотя из-за этого ей довелось пережить немало опасностей и приключений, в конце концов она смогла многому научиться и изменила свою жизнь к лучшему. Я, конечно, не девочка, — он прижался лбом к её лбу, закрыл глаза. — Но я счастлив, что ты пришла и перевернула весь мой мир с ног на голову, мой дорогой ураган. Фэй снова засмеялась и, всхлипнув, отстранилась, утёрла лицо рукавом. — Нам… Нам уже правда пора. До церемонии всего пара минут. Лаэрт кивнул, протянул ей руку, и они вместе, ладонь в ладони, зашагали в сторону монумента.       

Конец музыкального фрагмента

       Но перед тем, как поравняться с толпой ожидающих начала церемонии, Фэй вдруг замедлила шаг — а затем и вовсе остановилась. Её рука выскользнула из руки Лаэрта, опала вдоль тела, а взгляд наполнился тяжестью и болью. Казалось, больше всего на свете ей хочется броситься в противоположном направлении, куда-нибудь в сторону поместья, где можно было бы спрятаться под одеялом или обрести спокойствие у подножия дерева из Эридана. — Что такое? — насторожился Лаэрт. Фэй покачала головой, прижала руки к груди. Лаэрт попытался шагнуть к ней — но она закачала головой ещё сильнее, отступила, едва справляясь с тем, чтобы дышать. Лаэрт уже видел в её глазах подобный ужас. На похоронах леди Лавинии, когда Фэй пыталась набраться смелости, чтобы заглянуть в гроб. Лаэрт понимал: единственный способ подтолкнуть её открыться — быть честным самому. Но он не мог. Просто не мог себя заставить. Поэтому беспомощно смотрел, как Фэй утопает в ужасе, и чувствовал себя подобно Азраэлю, который выдал местоположение принца Лейтена. Только Азраэль говорил, когда следовало молчать. А Лаэрт, напротив, молчал, когда обязан был говорить. — П-прости, — с трудом выговорила Фэй. — Я… Мне как-то не очень хорошо. Я немного посижу у фонтана, отдышусь, ладно? — Я пойду с тобой, — сказал Лаэрт, уже понимая, что она откажет. Она покачала головой. — Всё в порядке. Я просто переведу дух и присоединюсь к тебе. Иди. Ты же приближённое лицо императора, тебе наверняка нельзя пропускать такие мероприятия. Прежде, чем Лаэрт успел сказать хоть слово, Фэй развернулась и бросилась через толпу. Лаэрт успел заметить, как на её щеках сверкнули слёзы. Только не те, что она проливала всего несколько минут назад, тронутая моментом близости и душевного тепла — это были слёзы горечи, которую она ни с кем не могла разделить. — Эй, Лаэрт, — по плечу скользнула чья-то рука, и в нос ударил запах мирры и пряностей. Обернувшись, он увидел Делайлу. — Идёшь? Подмигнув, она не стала дожидаться ответа и ушла в направлении, противоположном Фэй. На мгновение Лаэрт замер на перепутье. Впрочем, колебался он недолго. Признавать это было горько, но он понимал: если он последует за Фэй, то сделает только хуже. Поэтому он развернулся и медленно, словно борясь с течением, побрёл через толпу к подножию монумента, туда, где в нескольких шагах от чаши с подношениями ждал Азраэль. Каждый шаг казался шагом на эшафот. Предчувствие шторма вернулось. Только сейчас Лаэрт обратил внимание, каким холодным и непокорным стал ветер, как он гнёт огоньки свечей к земле и нещадно треплет танийские флаги. Люди вокруг молчали, и эта внезапная тишина давила, зажимала сердце в тиски. Лаэрту вдруг стало трудно дышать. Рука невольно метнулась к воротнику рубашки. Он впился пальцами в верхнюю пуговицу, бесцельно зашарил второй рукой по карману — не то в поисках сигарет, не то из желания нащупать спрятанный под пиджаком пистолет. Пока он, с трудом переставляя ноги, шёл к своему месту рядом с императором, Делайла встала перед чашей и развела руки в стороны. Повинуясь её жесту, толпа притихла окончательно, и Лаэрт отчётливо уловил собственное дыхание — сбитое, рваное, как если бы на его шее снова сомкнулись руки Зефира. Голова закружилась. Он споткнулся, но не упал — его вовремя перехватила чужая рука. — В чём дело? — шепнул император. — Ты весь дрожишь. Лаэрт понимал, что должен немедленно взять себя в руки, но разум отказывался слушать. Он был в безопасности, вокруг горели свечи, в чаше для подношений лежали прекрасные цветы, император придерживал его за локоть и смотрел с помесью тревоги и теплоты — но Лаэрт не видел ничего этого. Он разом переживал все мгновения, когда оказывался на пороге смерти, и его захлёстывал такой ужас, будто стрелка часов на мировом циферблате побежала назад, к событиям десятилетней давности, когда по площади разливалась кровь, а мятежные эриданцы, до хрипа срывая голос, в предсмертной муке пытались выцарапать из себя Пыль. — …эрт, — с трудом доносилось до него. — Посмо… меня. Часто заморгав, Лаэрт рискнул поднять взгляд — но, заглянув в лицо императора, окончательно рухнул в пучину внезапного страха. Он отшатнулся и со сбивчивыми извинениями, больше напоминающими стоны раненого, двинулся через толпу… куда-то. Он даже не знал, куда. Не видел дороги. Ему просто хотелось сбежать от этого скорбного монумента, вырваться к воздуху… к свету. Он не знал, сколько шёл, не знал, что происходило за спиной. Изредка в охваченный паникой разум прорывались обрывки молитвы, которые Делайла читала перед тем, как разжечь в чаше для подношений огонь. Он услышал, как она сказала: — …когда ночь закончится, придёт рассвет, который принесёт перемены… Лаэрту наконец удалось вырваться из толпы, и он тяжело навалился на прилавок какого-то уличного магазинчика. Здесь, вдали от смыкающихся волн людей, у него получилось сделать пару глубоких вдохов. — …и однажды на страницах истории… В голове слегка прояснилось. Тело по-прежнему дрожало, паника по-прежнему комом забивала горло, но Лаэрт хотя бы не чувствовал себя так, будто вот-вот умрёт. — …этот рассвет назовут багровым. Долю секунды Лаэрт стоял, сжимая край прилавка — а потом его глаза вдруг расширились, и он резко повернулся в ту сторону, где остался монумент Ланиакеи. В тот момент, когда сердце раскололо страшное осознание, площадь потряс грохот, небеса в одночасье затянула чёрная пелена, и с высоты, словно божественная кара, упала фиолетовая вспышка. Лаэрт даже не успел понять, что именно произошло. По площади с оглушительным гулом прокатилась взрывная волна. В следующее мгновение его с силой швырнуло назад, в самую гущу торговых рядов, и он, ударившись спиной о стол с механизмами Кея Артэ, потерял сознание.       

Вместо титров: Egg — Putting a Spin on Hey There Delilah (Piano Version)