До встречи в день моей смерти

Этот фрагмент можно читать под музыку: Sergey Ryabov, Nina Vey — Shattered Glass. Ставьте на повтор

Зефир знал: Тания — это замок из стекла, и он в нём — одна из множества трещин. Наверное, знали об этом и остальные. Отец с матерью, люди во дворце, гости на приёмах, прохожие на улице — все смотрели так, будто Зефир был катастрофой. Этакой ходячей нестабильной материей, которая могла взорваться в любой момент и обрушить их чудесный стеклянный замок всем на головы. Когда Зефиру было восемь и он подрался с сыном слуги, отец со вздохом возвёл глаза к потолку и сказал: «Боги, ну почему от тебя всегда столько проблем…» Когда Зефиру исполнилось двенадцать и он нечаянно разбил чашку, которую мама привезла из Эридана, она сгребла осколки, швырнула ему в лицо и прокричала: «Как бы я хотела, чтобы ты никогда не появлялся на свет!» Они все этого хотели. Жители Танийской империи мечтали о хорошем наследнике престола. Предприниматели вроде Генри Митчелла мечтали о надёжном партнере, который помог бы им нарастить влияние. Отец мечтал о правильном сыне. Вне зависимости от целей, происхождения или статуса, когда любой из них смотрел на Зефира, в их глазах читалось: «Вот бы вместо тебя жил кто-нибудь другой». Единственным исключением была Фэй. Фэй никогда не смотрела с презрением, никогда не отворачивалась, если он заходил в комнату, и никогда не бормотала проклятия у него за спиной. Не то чтобы она встречала Зефира с распростёртыми объятиями или смеялась его неуверенным шуткам — нет, мысли Фэй всегда поглощали её собственные проблемы, но Зефир знал, что она рядом. Слышит, когда он говорит. Переживает, когда они порознь. Ей не всё равно. А значит, он всё-таки не один. Значит, у него есть кто-то, ради кого стоит немного потерпеть — до момента, пока они наконец не сумеют всё изменить. Но потом… Фэй тоже исчезла. Как это могло произойти? Почему в один момент человек помнит тебя, сжимает твою руку, когда ты плачешь, чутко улавливает каждое твоё слово — а в другой проходит мимо так, словно вы друг другу никто? Зефир много об этом думал и в конце концов пришёл к единственному выводу, который имел смысл. Это его вина. Его персональное проклятие. Мир мстил ему за то, что он родился, мир ненавидел его, и это было абсолютно взаимно. Зефир ещё не решил, что с этим делать. Бывали дни, когда от злости всё внутри кипело, и он мог сходу придумать тысячу способов расплатиться с каждым, кто косо на него посмотрел. Вместо того, чтобы сжиматься под ударами судьбы, он с хохотом бил в ответ. «Неважно, даже если все на свете станут мне врагами — вы просто сломаете о меня свои клинки», — ухмылялся он собственному отражению, пока в глазах по ту сторону зеркала искрилось воистину демоническое веселье. О, Зефир обожал моменты, когда чувствовал себя на вершине, и всеми силами пытался их продлить. Бросаясь на Лаэрта, которого отец считал гораздо способнее, умнее, успешнее. Подавляя советников и срываясь на слугах. Увы, даже так волна всесилия неизбежно опадала, и Зефира рывком тянуло на дно. Туда, где он находился сейчас, в мир, где всё ощущалось тёмным и удушливым, а главным подвигом было вытолкнуть себя из постели. Он шёл через императорский дворец. Стоял поздний вечер, в окна уже таращилась луна, но её свет казался Зефиру робким, невыразительным. Зефир вообще не понимал, на кой чёрт она с каждым закатом карабкается на небосвод, если не может предложить миру ничего путного. Он хотел сорвать её, эту луну. Вышвырнуть в море хаоса за пределами Алькиона и целую ночь смотреть, как захлёбывается её бестолковый свет. И ещё он хотел… домой. Что бы это ни значило. Может, луна тоже хотела домой. Именно поэтому светила так потерянно — просто глядела с небес на землю и понимала, что не может назвать ни одно место, куда дотягивается её сияние, домом. Зефир собирался подняться к себе в покои и оставить очередной бессмысленный день позади, когда вдруг заметил в конце коридора Лаэрта. Похоже, тот направлялся к императору. Поначалу Зефир не придал этому значения, ему не хотелось даже здороваться, тем более что за последнее время «золотой мальчик императора» слишком часто видел его в моменты уязвимости — не хватало ещё превращать это в традицию. Но потом Зефир встретился с Лаэртом взглядом, и его вдруг словно окатило холодной волной. Он почувствовал: Лаэрт знает. Он всегда был до тошноты упрям и скрупулёзен, этот невыносимый королевский детектив. Император обожал его за эту черту. Зефир ненавидел — в основном потому, что не умел и сам быть таким же. В глазу Лаэрта тоже сверкнуло понимание. Зефир ещё даже развернуться не успел, как по коридору пронёсся возглас: — Стой! Как будто Зефир в самом деле собирался стоять. Сорвав со стены картину, он бросился ей в Лаэрта, а сам побежал обратно по коридору. В ушах свистел ветер, но скорости отчаянно не хватало: Лаэрт, этот взращённый войной демон, нагонял со стремительностью ястреба. Взгляд Зефира заметался. Он пытался отыскать какую-нибудь возвышенность, любую, хоть забытую слугой табуретку — только прыгнув с высоты, он мог применить свой дар и разом получить в этой гонке преимущество. Как назло, дворец уже готовился ко сну, слуги вспомнили обо всех забытых табуретках и унесли их с собой. Зефир толкнул дверь, влетел в первый попавшийся зал, который на поверку оказался музыкальной комнатой. — Бегство ничего не изменит: я уже всё знаю и обязан рассказать императору, — Лаэрт даже не запыхался, но его голос звучал сдавленно — похоже, он нервничал. Они с Зефиром оба замерли посреди зала, оба вроде бы смотрели друг на друга, но тайком оценивали обстановку и искали, что можно было бы использовать. — Не усложняй ситуацию, Зефир. Давай поговорим. Уголки губ Зефира дрогнули. — О чём же ты намерен поговорить? Расскажешь, как окончательно растопчешь меня перед моим отцом? Лаэрт поморщился. — Не пытайся переложить на меня вину. Это не я убил леди Лавинию. Но, — он поднял руки, показывая, что не вооружен, — я знаю, что ты этого не хотел. И что эта трагедия — результат чужих ошибок и грехов, в которых нет твоей вины. Именно поэтому я готов призаткнуть свою жажду справедливости и выслушать твою версию событий. Зефир сделал несколько шагов назад. Как много известно этому чёртовому детективу? Знает ли он про «Багровый рассвет»? Про Фэй? Про план, который рухнул в пропасть, потому что Зефир повёл себя как последний идиот? — Просто не трогай меня, — едва ли не простонал он. Глаз Лаэрта слегка сощурился. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу тебя отпустить. Зефир знал. Поэтому вместо того, чтобы и дальше упрашивать, сорвался с места и вскочил на рояль. Под потолок взлетели встревоженные ноты. А Зефир, затаив дыхание, сосредоточился на выходе из зала — и прыгнул. Казалось, он вырезал себя из одного участка реальности и воплотился в другом. Но на самом деле это было молниеносное перемещение, и Зефир воспользовался им, чтобы сбить Лаэрта с ног. Они оба рухнули и проехались по полу. Лаэрт со вскриком ударился спиной в стену, Зефир стукнулся об него лбом, но быстро собрался с силами и прежде, чем противник успел очухаться, схватил за горло. Губы Лаэрта беспомощно приоткрылись, лицо вытянулось от ужаса. На мгновение они оба замерли так же, как двенадцать лет назад — в тот день, когда Зефир заявился к пленённому Лаэрту и шесть раз ударил его ножом по глазу. — Я убью тебя, — прохрипел Зефир. Его пальцы сжались. Лаэрт забился, заскрёб Зефира по рукам, но тот не замечал боли: заглушая все остальные эмоции, в сердце медленно разгоралась ярость. Лунный свет, который проникал в музыкальный зал через панорамные окна, больше не казался тусклым и бессильным — он стал алым. Будто кровь, которая вперемешку со слезами бежала по лицу шестнадцатилетнего Лаэрта после того, как Зефир вместе со стулом швырнул его на пол и уронил рядом нож. — Я тебя убью! — повторил он. — Ты не знаешь, что это такое. Ты просто не понимаешь, каково это, ты ведь у императора любимчик, да будь его воля, он бы узаконил тебя как собственного сына! Это ты во всём виноват. Ты появился в моей жизни, и всё в ней полетело под откос, и… Зефир хотел сказать ещё тысячу колких слов, вонзить их Лаэрту в сердце, как можно глубже, чтобы больше никогда не слышать его грёбаный стук — но тут Лаэрт бросил бороться и ослабевшей рукой сдвинул вбок повязку на глазу. Зефира словно обожгло, он приложил Лаэрта затылком о стену, схватил с пола карандаш, который сбил вместе с нотными тетрадями во время прыжка. — Я убью тебя! — прорычал он в третий раз. И ударил Лаэрта в зрячий глаз. Вернее, попытался — но рука вдруг отказалась слушаться. Зефир стиснул зубы, предпринял ещё одну попытку. Рука задрожала. Словно его печальная и беспомощная тень, отступившая под натиском ярости, всё же не пропала в недрах души и теперь пыталась отвоевать контроль обратно. Не дать Зефиру совершить то, чего он так жаждал. Он занёс руку в третий раз. Рука дёрнулась так сильно, что карандаш вылетел из сведённых напряжением пальцев на середину зала. Глаза Зефира наполнились слезами, и он, дрожа всем телом, торопливо выпустил Лаэрта, отскочил, отвернулся. Плач вырывался наружу судорожными всхлипами. Зефир пожалел, что карандаш лежал так далеко — он бы с радостью сейчас вонзил его в собственное сердце. Лаэрт тоже дрожал. Прижимая ладонь к шее, ставшей почти багряной, он ловил губами воздух и часто моргал. Друг на друга они с Зефиром старались не смотреть. — Твоя жизнь… — Лаэрт закашлялся, чуть сжался от того, как оцарапал горло голос, спешно, едва ли не панически поправил повязку. — Летела под откос ещё задолго до моего появления. Зефир обхватил себя руками и ничего на это не сказал. Они просидели в молчании секунд тридцать, которые показались обоим вечностью. Лаэрт пытался прийти в чувство. Зефир пытался подобрать слова, но наверное, слова, которое могло бы починить их с Лаэртом отношения, не существовало ни в одном из языков Алькиона. А потом в зал вбежал отец. За ним, с трудом переводя дух, следовала Фэй. Зефир скользнул к ней взглядом — и тут же уставился себе под ноги. — Зефир! — сходу взревел отец. — Что здесь происходит? Ты… Он обежал взглядом разбросанные по полу нотные тетради, заметил налившиеся кровью глаза Лаэрта и следы удушения у него на шее. Его лицо тотчас потемнело, черты заострились, и Зефир невольно вжал голову в плечи — так, будто ему снова было восемь. Отец никогда не поднимал на него руку, но из всякого правила бывают исключения, а жизнь во дворце приучила Зефира жить в постоянном ожидании удара. Особенно от самых близких людей. Отец заметил выражение его лица и, похоже, растерялся. — Что происходит? — устало повторил он. Фэй бросилась к Лаэрту. Зефир старался на них не смотреть: наблюдать, как она ласковым шёпотом расспрашивает его о самочувствии, было невыносимо. Лаэрту досталась любовь императора, Лаэрта вытащила из тюрьмы сама императрица, Лаэрт нередко посещал собрания с советниками вместо Зефира — а теперь он ещё и забрал Фэй. Пускай невольно, но всё-таки забрал. Лаэрт получил всё, чего так не хватало Зефиру. И сегодня Зефир чуть его за это не убил. Лаэрт жестом попросил Фэй его не касаться и, опираясь рукой на стену, поднялся, постарался с достоинством встретить взгляд императора. Зефир остался сидеть. Вне зависимости от того, держал бы он спину ровно или стоял на голове — отец никогда бы не взглянул на него с таким уважением и тревогой. — Мы с мисс Винтерс боялись, что можем нечаянно встретить принца во дворце, поэтому решили разделиться. Чтобы хоть один из нас гарантированно добрался до вашего кабинета. — Да, мисс Винтерс забила тревогу сразу же, как только поняла, что ты не дошёл. Но… — отец стиснул переносицу. — Я не понимаю. Мисс Винтерс сказала, у неё есть важные новости о Зефире, но настояла, чтобы мы сначала нашли тебя. Что случилось? Почему вы с Зефиром?.. Лаэрт скользнул взглядом к Зефиру, и тот торопливо отвернулся к окну. — Ваше величество, Зефир… — он закашлялся, царапнул ногтем скулу под повязкой. — Зефир убил леди Лавинию. Долю секунды отец смотрел в пустоту, как если бы его с размаху ударили по затылку щитом — а затем медленно повернулся к Зефиру. Его кулаки сжались, губы превратились в тонкую белую линию, и он вдруг показался коброй, которая готовилась к смертоносному прыжку. Зефир зажмурился, но прежде, чем отец успел что-нибудь предпринять, перед ним возник Лаэрт. — Отойди, — велел отец. Его голос звучал хлёстко, и Лаэрт вздрогнул, но даже не подумал сдвинуться. — При всём уважении, ваше величество… Мне кажется, Зефир заслуживает объяснений. Я полагаю, он убил леди Лавинию ненамеренно, лишь потому, что узнал правду. Зефир бросил жмуриться и взглянул в спину Лаэрта с удивлением. Отец же побледнел, открыл рот, но тут же закрыл его и уставился перед собой. Зефира охватило дурное предчувствие. Отец вдруг показался старше на добрый десяток лет, а черты его лица, прежде ледяного, исказились, как если бы его разбила тяжёлая болезнь. — А… Правду… — Какую правду? О чём вы говорите? — не выдержал Зефир. Он никогда не видел отца таким, и это пугало даже больше, чем его гнев. — Что значит «какую»? — развела руками Фэй. — О твоём происхождении, конечно! Зефир обмер. Отец тем временем прикрыл лицо рукой и, низко опустив голову, забормотал: — Это я виноват. Я должен был с самого начала всё тебе рассказать, объяснить, что у Ренеи нет над тобой никакой власти, потому что она не твоя мать, но… В ушах Зефира будто что-то взорвалось. Протяжный звон заполонил всё его существо, раздробил мысли, прошил каждый нерв, и по его лицу пробежала череда неконтролируемых спазмов. Казалось, слова отца обратились мячом, который теперь бился о стенки разума, сотрясал его, порождая оглушительное эхо: «Ренея — не твоя мать!» Глаза Зефира обратились стекляшками. Несколько секунд он в оцепенении смотрел на отца, наблюдал, как шевелятся его губы, но не понимал ни слова. А потом вдруг вскинул голову к потолку — и расхохотался. Все замерли. Лаэрт потянулся к пистолету. Фэй сделала несколько шагов в сторону двери, постаралась перегородить собой проход. А отец сощурился так, будто ему вогнали между ребёр раскалённый железный прут. Наверное, считал Зефира сумасшедшим. И наверное, был прав. Не переставая смеяться, Зефир провёл руками по лицу. К его изумлению, ладони остались мокрыми: несмотря на овладевшее им взрывное веселье, по щекам бежали слёзы, и у Зефира возникло странное чувство, что всё это происходит не с ним. — Ты серьёзно? Что за херня! Губы отца задрожали, он издал какой-то странный звук, но, наверное, впервые за свою мерзкую жизнь не сумел подобрать ни слова. Только стоял, бледный, как леди Лавиния за пару мгновений до смерти, и во все глаза смотрел на Зефира. Заметив растерянность императора, Лаэрт развернулся. Если прежде он защищал Зефира, то теперь явно переметнулся на сторону папаши. Проклятый эриданец. — Прости, Зефир, — Лаэрт говорил так, будто ему действительно было жаль, и от этого стало ещё веселее. — Но это правда. Его величество… э-э… полюбил другую женщину. Так называемые «роды» в Алькаиде были лишь спектаклем, необходимым, чтобы скрыть твоё настоящее происхождение. От нового приступа хохота поморщилась даже Фэй. — Вы что, издеваетесь? Это ни хрена не смешно. Даже не думайте, что я хотя бы на секунду этому поверю. Кто я, по-вашему, какой-то вшивый бастард? Император закрыл глаза. — Нет, Зефир, ты не… — Заткнись! — проревел тот. — Фэй, — он развернулся так резко, что спина громко щёлкнула. — Ты никогда мне не врала. Скажи. Скажи, что всё это полная чушь, иначе я… Я… Фэй протяжно вздохнула. — Мне жаль. Но это правда. С тобой обошлись несправедливо, и мы… Зефир не стал слушать дальше. Казалось, всё это время он стоял на гигантской хрустальной вазе, и слова Фэй врезались в неё снарядом. «Это правда». «Ренея — не твоя мать». «Вшивый бастард». «Ренея — не твоя мать»… «Как бы я хотела, чтобы ты никогда не появлялся на свет». — Всю мою жизнь… — Зефиру пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы подавить неистовое желание смеяться. — Я думал, я проклят. Или меня подменили в детстве. Или я чем-то навредил ей, и теперь она ненавидит меня… Всю мою грёбаную жизнь! Он сгрёб в охапку нотные тетради и швырнул их в императора. Лаэрт попытался его заслонить, но император покачал головой, мягким касанием велел отойти и сделал шаг к Зефиру. Зефир не хотел, чтобы он приближался, отскочил, вжался спиной в стену. — Меня ломала абсолютно чужая мне женщина. А ты не просто ничего с этим не делал — ты меня сторонился. Потому что я был живым напоминанием о твоей интрижке, да? Ты затолкал в меня своё чувство вины, ты возненавидел меня, хотя на самом деле всё это время ненавидел себя! — Зефир… — Я сказал, заткнись! Ты… Я… — глаза Зефира забегали, он пытался вытащить на свет ту боль, что жгла изнутри, облечь её в слова, но мог только моргать в попытках прогнать слёзы и захлёбываться сбитым дыханием. — Я ненавижу тебя. Ты не отец — ты жалкий… — Ни одно определение не могло вместить его гнев, поэтому Зефир отлип от стены и с силой толкнул отца в грудь. — Почему ты вообще появился на свет! Они оба застыли: отец — от неожиданности, а Зефир — от осознания, что собственными устами повторил слова матери. Нет. Даже не матери. Чужачки, которая ядом заполонила всю его жизнь и в конце концов просочилась даже в мысли. Сердце рухнуло в водоворот ужаса. Качая головой, Зефир снова отступил к стене. Но вместо того, чтобы прижаться к ней, зажмурился и всей душой пожелал исчезнуть навсегда. А затем произошло то, чего не ждал никто: вокруг Зефира взметнулся вихрь тёмно-фиолетовых кубов, и он без всяких прыжков с высоты применил свой дар, чтобы очутиться у окна. В окно светила луна. Ослеплённый её сиянием, Зефир на несколько мгновений забыл обо всём: о страшном открытии, о выражении, с которым леди Лавиния взглянула на него за миг до смерти, о выжигающем одиночестве и о той пепельной пустоши, в которую обратилась этим вечером его душа. Зато он подумал о луне. О том, что ошибался. Луна не искала дом. Она знала, что ей нет места на этой земле — и потому её серебряный свет был слезами бессилия. — Зефир, пожалуйста… — прошептал отец. Зефир обернулся через плечо. Увидел, как вытянулось лицо отца. Как пальцы Лаэрта крепче сомкнулись на рукояти пистолета. Увидел Фэй — она глядела огромными глазами и даже не подозревала, что должна была предавать суду и себя тоже. Они с Зефиром были одинаково виновны. Он знал, что она не поймёт. Что бы ни случилось после того, как он покинул покои убитой леди Лавинии, прежняя Фэй исчезла навсегда. Но он всё равно сказал: — Над этим миром ещё забрезжит багровый рассвет. А затем, разведя руки в стороны, шагнул вперёд. Словно гигантские крылья, за его спиной возникли завихрения всё тех же тёмно-фиолетовых кубов. Зефир не знал, откуда они взялись — его дар никогда не вёл себя подобным образом. Впрочем, никогда прежде он не узнавал, что эта женщина, от которой он столько лет мечтал получить хоть каплю любви, ему не мать. Зефир усмехнулся. Импровизированные крылья окружили его коконом, и он, надёжно ими защищённый, пробил собой стекло. В воздух брызнул град осколков: перед тем, как удариться о землю, их острые грани сверкнули в лунном свете, будто слезинки. Едва справляясь с тем, чтобы дышать, император бросился к окну. Но когда он наконец добрался до ощеренной сколами дыры, Зефира уже нигде не было.

Конец музыкального фрагмента

* * *

Лаэрт не хотел разговаривать. Он сидел молча, пока дворцовый врач рассматривал следы у него на шее. Он сидел молча, пока заспанные слуги вносили в кабинет императора чай и баснословно дорогие сахарницы. Он сидел молча, пока император, уже без всяких врачей и слуг, ходил из угла в угол и подбирал слова, но всякий раз только вздыхал. Руби тоже не хотела разговаривать. Обхватив чашку с чаем, к которому так ни разу и не притронулась, она проводила большими пальцами по краю и лишь изредка моргала. Она до сих пор не могла выкинуть из памяти, как вбежала в музыкальную комнату и увидела задыхающегося Лаэрта. От одной мысли, что Зефир мог его убить, хотелось схватить со стола нож для бумаги и либо выцарапать себе сердце, либо кого-нибудь нашинковать. Безусловно, Лаэрт уже подвергался опасности раньше: когда закрывал дело мадам Вейлы, когда сражался с Шиллой и едва не утонул, когда отвлекал на себя внимание в Алькаиде… Но именно сегодня Руби осознала, что может его потерять. Навсегда — как это случилось с Ианом. Она украдкой на него посмотрела. Уперевшись локтями в колени, Лаэрт не отрывал взгляд от пола. Казалось, его сознание провалилось в какой-то лимб, а от тела осталась только пустая оболочка, равнодушная что к чужим переживаниям, что к ароматному чаю. Руби хотелось прикоснуться к нему, разжечь в омертвевшем глазу жизнь. И в то же время она знала, что мотив его души сейчас запросто переломит её пополам — так же, как едва не переломила мелодия Зефира. Лаэрт рассказывал, что иногда, когда люди чувствуют слишком сильно, он считывает их эмоции даже без прикосновений. Сегодня Руби испытала нечто похожее. В тот момент, когда Зефир услышал правду о своём происхождении, в её ушах будто что-то треснуло, и в разум вторглась та самая какофония, которую она слышала во время соприкосновения с убийцей. Руби не поддалась панике лишь потому, что, несмотря на неконтролируемый жуткий хохот, Зефир казался скорее… жалким и напуганным. Он кричал на императора, но вжимался в стену, он смеялся, но по его щекам катились слёзы, и это поведение окончательно сбило Руби с толку. Кем был Зефир? Безумцем с фальшивым хором инструментов в голове? Сломленным тихим мальчишкой, чья душа едва осмеливалась звучать? Руби вспомнила, как водила пальцами по маске Ранте Артэ. Взад-вперёд. От оглушительного рокота ярости до тусклых нот тоски. Зефир был и тем, и другим. И так ему ненароком удалось ввести Руби в заблуждение: когда она коснулась Зефира в первый раз, в своей спальне в поместье, он нагрянул с безумным желанием выведать правду о Фэй. А во второй раз он сжимался под пощёчиной Ренеи, захлёбывался от боли, которую не осмеливался ни с кем разделить — и потому звучал как совершенно другой человек. Что ж… Его не зря называли двуликим демоном. Мелодия его души переключалась по щелчку пальцев, и Руби не знала, страшиться этого или сожалеть. Зато она знала, что корень проросшего в Зефире зла — это император и императрица. И поэтому не хотела разговаривать. Меньше всего ей хотелось сейчас выслушивать оправдания и всеми силами сдерживаться, чтобы не наговорить грубостей. Увы, ни император, ни Лаэрт не проявляли инициативы, и Руби поняла, что сидеть так они могут до самого утра. Поэтому пришлось переступить через себя и сказать: — Нам никому нельзя говорить о произошедшем, да? Император покусал губы. — Я послал нескольких доверенных человек на поиски. Больше никто не знает. Есть шанс, что Зефира найдут, но с учётом его дара… Особенно того, что мы видели… Вряд ли это будет легко. Руби хотела сказать, что они могут привлечь к поискам Мина с его вайренским нюхом, но быстро передумала. У неё не было ни малейшего желания втягивать в эту паршивую историю жителей поместья — и она не сомневалась, Лаэрт бы с ней согласился. — Мне нужно время, — император со вздохом опустился за стол, придвинул к себе кружку с чаем, но заглянул в неё без особого интереса. — Понять, что сказать при дворе. Как преподнести всё это знати и народу. Со стороны Лаэрта донёсся смешок. — Ясно. Чашка в руках императора задрожала, и он накрыл её ладонью. — Я должен попросить у вас прощения. Руби была с этим абсолютно согласна, она бы ещё потребовала компенсацию в виде парочки новых особняков для загородного отдыха, но вынудила себя процедить: — Ну что вы… — Не у нас, — прервал Лаэрт. Руби впервые слышала, чтобы его голос звучал настолько холодно. Он терпеть не мог Вардиса, но прекрасно понимал, чего стоит этот ублюдок, и отзывался о нём скорее с презрением. Император же его разочаровал. И теперь казалось, что это разочарование прорастает из его груди ледяными цветами, наполняет морозным дыханием весь кабинет. Император устало дотронулся рукой до лба. — Да. Я знаю. В первую очередь я должен извиняться перед Зефиром, но… Я не думал… Я не хотел, чтобы это зацепило и вас тоже. — Мм, — только и сказал Лаэрт. Руби осторожно на него покосилась. Он сжимал и разжимал кулаки, явно борясь с искушением ударить ими по столу. — Мне вот интересно… О чём вы подумали, когда узнали о смерти леди Лавинии? — Лаэрт наконец поднял голову, прожёг императора взглядом. — Обрадовались, что на одного свидетеля вашей измены стало меньше? Руби украдкой пихнула его по ноге. Лаэрт закусил губу, снова спрятал глаза, но император не сердился. Его лоб прорезали глубокие складки, и он спешно отвернулся. — Боги, Лаэрт… Конечно, нет. — Тогда что? Зачем вы поддержали моё расследование? — Потому что я думал, Лавинию убил какой-нибудь очередной озабоченный чистотой крови идиот, — император царапнул край чашки. — Но это ведь я дал Лавинии титул, я навлёк на неё беду. Я обязан ей. И… Ренее тоже. — Ну да. Насчёт ваших обязательств перед Ренеей я всё уже понял. Руби ещё раз пихнула Лаэрта, и он наконец умолк. Император тоже не спешил подавать голос. Молчание тянулось не дольше минуты, но Руби успела сполна прочувствовать истинное значение слова «вечность». Император откашлялся. — Пожалуйста, расскажите всё последовательно. Лаэрт, вздохнув, откинулся на спинку стула, стал сверлить взглядом чашку с чаем. Его палец постукивал по столу, но никто не решался сделать ему замечание. Под этот нервирующий аккомпанемент Лаэрт постарался собрать воедино разрозненные фрагменты истории, обходя стороной личность Анселя и избегая неудобных моментов — например, проникновения в Алькаид. Руби внимательно ловила каждое слово. Некоторые кусочки пазла встали на свои места, да только вот незадача: Руби с Лаэртом думали, что кусочков всего сто, а оказалось, минимум тысяча. Рамка истории сложилась, но сердцевина по-прежнему отсутствовала. Итак, что же случилось? По неизвестной причине Зефир оказался в покоях леди Лавинии — и убил её. Узнав секрет Ренеи, Руби с Лаэртом решили, что Зефир выяснил правду о своём происхождении и заявился к леди Лавинии выбивать подробности. Разговор пошёл не по плану, и Зефир — нечаянно или же в порыве эмоций — пронзил Лавинию клинком, а потом сбежал с помощью «фазового сдвига». Фэй осталась, чтобы его прикрыть, но тут в неё исекайнулась Руби, и всё пошло наперекосяк. С такой версией событий получалось, что убийство не имело никакого отношения к целям «Багрового рассвета». Да, Фэй с Зефиром оба там состояли, и наверняка именно Фэй, узнав правду от своей госпожи, передала её Зефиру, но у «Багрового рассвета» не было на смерть Лавинии никаких планов. Да только всё это оказалось полной чушью: Зефир не знал про своё происхождение. Но всё равно зачем-то пришёл к Лавинии. Оставалась только одна причина — «Багровый рассвет». Возможно, сама Фэй. «Никогда не забывай, что исекаи не бывают случайными», — горько ухмыльнулась Руби. В погоне за разгадкой она напрочь забыла, что «Реверанс смерти» начинается со смерти Фэй, а значит, все главные сюжетные ветки этой истории должны сводиться именно к ней. Недаром перед побегом Зефир повернулся и сказал Руби, что над миром ещё забрезжит багровый рассвет. Будто повторил обещание, которое они много раз давали друг другу прежде. В задумчивости Руби пнула стол. А Лаэрт тем временем продолжал рассказ, и мысли Руби потекли следом. По непонятным причинам Зефир убил Лавинию, а после побежал просить помощи у «Багрового рассвета». И «Багровый рассвет» помог: подкупил тюремную стражу и освободил Вардиса. Тем временем Зефир, вероятно, обратился к Шилле — своей старой знакомой, с которой они могли быть дружны, ведь когда-то она спасла его и получила за это звание рыцаря. Шилла не отказала. Получив от Зефира солидный мешок новеньких танаров, она отправилась в Дозорный Дом, где села на уши Лейле, нечистой на руку сменщице Ариэль. Лейла отдала Шилле Печать Повиновения, а та, в свою очередь, передала её «Багровому рассвету». «Багровый рассвет» меж тем тоже не расслаблялся: неизвестная женщина с родинкой над губой встретилась в «Лютом роге» с освобождённым Вардисом и дала ему Пыль. Вардис принял Пыль, обрёл новые силы против Лаэрта, которого смертельно боялся, и получил Печать Повиновения. Всё это нужно было для того, чтобы через Мина попытаться сбить Лаэрта со следа. А дальше… Дальше начиналась какая-то ерунда. После стычки с Вардисом и спасения Мина Руби с Лаэртом отправились на приём к императору. В тот вечер Зефир был взвинчен и приставал к Руби со странными вопросами, а потом набросился на Лаэрта. Он злился, поскольку боялся разоблачения — вот и попытался задавить Лаэрта авторитетом. Решив, что «Фэй» намеренно разыгрывает амнезию, Зефир не придумал ничего лучше, кроме как украсть маску Ранте Артэ и залезть в поместье. Понятно, Зефир и эмоциональная стабильность находились на разных полюсах, и всё же… Что именно подстегнуло его сломя голову бежать к Фэй? Неужели они были гораздо ближе, чем думала Руби? «Настоящая Фэй… моя Фэй… никогда не нуждалась в доказательствах моей искренности» — что-то подобное сказал Зефир в ту ночь, когда нагрянул к ней в спальню. Может, Фэй была для Зефира единственным другом. И когда она потеряла память, он лишился последнего человека, который удерживал его от падения во тьму собственной души. Ох… Руби поскребла плечо, взглянула на императора. Тот слушал мрачно и, судя по выражению лица, мечтал выпрыгнуть из тела, лишь бы избавиться от чувства вины перед сыном. — Очевидно, его высочество — одно из звеньев гигантской цепочки. А заправляет всем «Багровый рассвет», — бесстрастно говорил Лаэрт, изо всех сил сосредотачивая взгляд на окне. — Мы не знаем, кто они и чего добиваются. Но мы точно знаем, что у них есть новая, более совершенная Пыль. И что они привлекли к своим делам наследного принца — а значит, намерения у них самые что ни на есть серьёзные. — Мм-хм… — протянул император. Похоже, мыслями он всё ещё блуждал в особняке леди Лавинии, и в глазу Лаэрта сверкнула сталь. Поднявшись так, что стул едва не завалился назад, он отчеканил: — Ваше величество, на вашем месте я бы в первую очередь озаботился защитой империи. Теперь, когда о причастности Зефира к «Багровому рассвету» стало известно, их планы наверняка полетели под откос. Одному Нетару известно, каким будет их ответ, а впереди юбилей империи и годовщина Алой Коронации — превосходная возможность для атаки. Император силком вытащил себя из омута невесёлых мыслей, несколько раз моргнул, потёр переносицу. — Да. Да, конечно, ты прав. Я усилю охрану. — Разумно. У вас будут для нас какие-то поручения? Император качнул головой. — У вас и так выдались непростые недели. Отдыхайте. Если хотите, можете переночевать во дворце, я распоряжусь, чтобы подготовили комнаты… Лаэрт развернулся. — Благодарю, не нужно. Эти слова упали между ними невидимым копьём. Император отвернулся, как если бы ему дали пощёчину. Лаэрт направился к двери. Узнай миссис Блейз, что он собирается покинуть кабинет императора без дозволения, она бы завалила бумажными фигурками всё поместье, но император не собирался ругаться. Вместо этого он окликнул: — Лаэрт. Тот остановился. — Насчёт Ренеи… Я изменил ей не потому, что… — подбирая слова, император потёр лоб, и Руби заметила, как мелко дрожат его руки. — После того, как королевская семья Эридана передала право на престол Лейтену, Ренея была сама не своя. Она хотела расплатиться, она хотела захватить трон и построить… Император поколебался, и Руби тихо подхватила: — …«идеальный мир». — Идеальный мир, — кивнул император. — Идеальный Эридан, в который ей так хотелось верить. Я начал эту войну для неё. Я сделал всё, что она просила, но её разум… Возможно, до войны она даже не представляла, насколько кровопролитной она окажется. Или не ожидала, насколько это тяжело, убивать тех, с кем когда-то жил бок о бок. Всякий раз, когда я заходил в её покои, она бросалась ко мне с мольбами поскорее от всех избавиться — а потом кидала всё, что подворачивалось под руку, и кричала, как меня ненавидит. Руби бездумно погладила шрам Фэй на запястье, пропустила сквозь пальцы красную нить с лазуритом. Император говорил хрипло, так, будто в его душу впилась когтистая рука, а Руби вспоминала вечер приёма и без труда представляла, как непросто жилось с Ренеей. — Мне хотелось вернуть всё назад, — зажмурившись, признал император. — Но это было невозможно, и я просто хотел… Побыть с кем-то, кого не страшно любить. Он замолк, и Лаэрт, не оборачиваясь, тяжело вздохнул. — Зачем вы всё это мне рассказываете? — Я просто хочу, чтобы ты знал. Жизнь после начала войны стала адом. Лаэрт обернулся. Смерил императора долгим взглядом. Казалось, ещё немного — и он взорвётся, утопит в своей ярости весь дворец. Может, даже весь Этернум. Руби часто видела, как темнеет его уцелевший глаз, но ни разу не замечала, как в нём зажигается воистину дьявольское пламя. Пару секунд Лаэрт, дрожа всем телом, пытался затолкать гнев поглубже, запереть его в трещинах души, сковать цепями благоразумия и почтения. Отчасти у него это получилось. Его лицо опустело, взгляд похолодел, и он, не сказав больше ни слова, с прямой спиной вышел из кабинета. Император закрыл лицо руками. Руби не была уверена, что он вообще помнит о её присутствии, но всё-таки кашлянула и сказала: — Дайте себе время. Император с трудом оторвал взгляд от собственных ладоней. — Вы оба на взводе, — объяснила Руби. — И сейчас явно не в том состоянии, чтобы спокойно во всём разбираться. — О, мисс Винтерс. Вы даже не представляете, как сильно я перед ним виноват. «Спокойно» тут не разберёшься. — Тогда сделайте всё, что в ваших силах, чтобы это исправить. И начните с того, чтобы хотя бы пару дней не мучить его очередными проблемами вашей семьи, — Руби тоже поднялась. — Позволите говорить прямо? Император слабо улыбнулся. — Не думаю, что вам нужно моё разрешение. — Тогда я скажу то, о чём Лаэрт думает, но никогда не скажет. Вы причинили ему немало боли. Вы развязали войну с Эриданом. Вы держали его в плену, а потом фактически привязали к себе. Теперь Лаэрт узнал, что ваша с императрицей «любовь», ради которой вы всё это затеяли, давным-давно превратилась в тыкву. И вы ничего не сделали, не остановили войну, превратили родину Лаэрта и его детство в руины. Вы говорите, ваша жизнь стала адом, но вы вообще представляете, что пришлось пережить всем остальным, людям, которые зависели от ваших решений? Не сдались Лаэрту ваши оправдания. Понимание причин смягчает. Заставляет прощать. А Лаэрт не хочет вас прощать, потому что ему кажется, что тем самым он предаст Эридан. Предаст того шестнадцатилетнего мальчика, который захлёбывался в чужой крови и в эмоциях тех, кого его заставили убивать. Сцепив руки в замок, император закрыл глаза. Судя по складке между бровей, он с трудом сдерживал слёзы и, надеясь скрыть это, попытался пошутить: — Как… непочтительно, мисс Винтерс. — Что, казните меня? — усмехнулась Руби. — Где непочтительность, там истина, а она гораздо ценнее лести и манер, — качнул головой император. — Вы правы. Во всём. Я идиот, который переломал жизни тысячам людей, потому что не смог выстроить отношения с женщиной. — Сколько лет вам было? — Когда началась война? Двадцать два. — Ну, в двадцать два все дураки. — Не пытайтесь поддержать меня, мисс Винтерс. Не заслужил я этого. — А я не пытаюсь вас поддержать, я говорю, что вы были дураком и частично им остались, раз не смогли найти в себе смелость рассказать Зефиру правду. На мгновение лицо императора изумлённо вытянулось, но он быстро взял себя в руки и чуть усмехнулся. — И снова вы совершенно правы. Может, мне сделать вас советницей? — Пожалуйста, не надо. Мне и без того хватает проблем. Если вам просто нужно, чтобы кто-нибудь раз в месяц говорил вам неудобную правду, я к вашим услугам — но только за тысячу танаров в час. — А у вас губа не дура. В таком случае позвольте взять от этого часа максимум. Дайте ещё один совет. Что мне делать? — Честно? — Руби развела руками. — Не имею ни малейшего понятия. Вы в дерьме, ваше величество, и это прямое следствие ваших собственных решений. Но терзаться чувством вины бессмысленно. Спасайте будущее. Найдите Зефира, объяснитесь, дайте ему свободу выбора. Присмотритесь к Ренее, не давайте ей спуска, потому что от женщины, которую вы когда-то любили, остался только зыбкий призрак, и теперь она готова на всё, чтобы вас уничтожить. — А что насчёт Лаэрта? Уголки губ Руби дёрнулись в печальной улыбке. — Ну… — Ваше «ну» звучит так, будто шансов у меня нет. — Они маловаты, — согласилась Руби. — Но не равны нулю. За последнее время Лаэрт здорово изменился и нашёл в себе силы многое отпустить. Продолжайте пытаться. Он ценит честность, возможно, рано или поздно он подпустит вас к себе. — Честность… — император со вздохом сцепил руки в замок. — Боюсь, он только сильнее меня возненавидит. — Вы этого не знаете. Не принимайте решение за него, просто… начните разговор. Вы не представляете, — перед глазами появилось лицо Иана, и Руби спешно сморгнула, — как много это порой может изменить. Император прикрыл лицо ладонью, складка между его бровей задрожала сильнее, и Руби поняла, что ей пора. Как и Лаэрт, император предпочитал сражаться с жизненными бурями в одиночку. Руби хотела пожелать спокойной ночи, но прекрасно понимала, что ночь ему предстоит самая что ни на есть беспокойная. Поэтому она на цыпочках двинулась к выходу из кабинета — но в дверях вдруг остановилась. — Ваше величество? Он торопливо провёл ребром ладони под глазами. — Да? — Та женщина, которую вы выбрали вместо Ренеи, мать Зефира… — Я не могу разглашать её имя, мисс Винтерс. Я обещал её уберечь. Руби подняла руки. — Понимаю. Я не об этом. Скажите, вы… любите её? Долю секунды император вглядывался Руби в лицо, а затем устало уронил голову на грудь. — По-моему, я уже давно не понимаю, что такое любовь. — На мой взгляд, всё просто. Вы уважаете человека, вы думаете о нём как о своём лучшем друге и чувствуете, что мелодии ваших душ, хоть и здорово звучат порознь, вместе становятся симфонией, от которой вам светло и хорошо. К её удивлению, император засмеялся. — Не так уж это и просто. Но… Мне кажется, я понимаю, о чём вы. Да. Да, я люблю эту женщину. — Тогда расскажите правду и ей тоже. Обо всём, что сегодня случилось. Император, поразмыслив, кивнул, и Руби собиралась было пересечь порог, но снова передумала. — Последний вопрос, ваше величество. Вы не одолжите мне зажигалку?

* * *

Домой Руби с Лаэртом вернулись быстро, через портал, который открыл один из дворцовых магов. Руби ждала, Лаэрт сразу сбежит, но он предложил немного посидеть в саду, и уже через пятнадцать минут они устроились у подножия эриданского дерева. Лаэрт не стал зажигать фонари, и потому над садом свободно разливался звёздный свет. Руби успела сбегать в дом, кое-что передать Кло и заодно прихватить с чердака пару бутылок с сидром, которые предусмотрительно припрятала прошлой ночью. — Ну и денёк, — она протянула одну из бутылок Лаэрту. Он растерянно покрутил её в руках. — М-м. Так и знал, что выходить из дома было ошибкой. Руби чуть усмехнулась, открыла свой сидр. — Зато мы раскрыли преступление. — Ни черта мы не раскрыли. — Лаэрт забрал открывашку, подцепил крышку бутылки и по рассеянности сунул её в верхний карман пиджака. — Мы знаем преступника, но даже не догадываемся о мотиве. — Значит, у детективов такое не считается? — Не считается. Не говоря уже о том, что Зефир сбежал, а «Багровый рассвет» теперь вообще может действовать непредсказуемо. — Отстой, — вздохнула Руби. — Отстой, — согласился Лаэрт. Они синхронно хлебнули сидра. — Что будем делать дальше? Попробуем поискать Зефира? — Нет. — М-м… Тогда найдём ту женщину с родинкой? Я могла бы надеть парик и ещё раз сходить в «Лютый рог», попытаться выяснить, кто она. — Нетар упаси, — поморщился Лаэрт. — Последнее место, куда сейчас стоит соваться, особенно тебе. Руби откинулась на траву, подложила руку под голову. — Тогда что? — Ничего. — Лаэрт порылся по карманам, достал пачку сигарет, и Руби протянула ему зажигалку, которую одолжила у императора. Она помнила, что Лаэрт до сих пор не заменил свою сломанную. — Я хочу приостановить расследование. — О. Вот как. — Но я не хочу принимать решение в одиночку, — спешно добавил Лаэрт, закурив. — Если ты не согласна, давай обсудим. Руби снова села, вытянула ноги, в задумчивости постучала друг о друга носками ботинок. В звёздное небо поднялось облако привычного сигаретного дыма. Проводив его взглядом, Руби сказала: — Нет. Я тоже хочу взять паузу. В последнее время мы только и делаем, что носимся за всякими зацепками, рискуем собой и копаемся в императорских размеров корзине с грязным бельём. Я хочу узнать, что замыслил «Багровый рассвет» и что всё-таки вынудило Зефира убить Лавинию, но ещё я хочу немного насладиться нами. Без смертельных погонь и сражений. — Она улыбнулась. — Думаю, мы можем позволить себе хотя бы пару недель покоя. Лаэрт коснулся её плечом, но говорить ничего не стал. — А почему ты хочешь остановить расследование? — спросила Руби. Лаэрт кончиками пальцев коснулся следов на шее. — Не знаю. Потому что мне страшно лезть дальше? — он покачал головой, затянулся и долгое время молчал, размышляя. — Мы вскрыли заговор императрицы, измену императора, участие наследного принца в преступной группировке… И в конце концов пришли к тому, что смерть леди Лавинии каким-то образом связана с «Багровым рассветом». А значит, с тобой. Мы думали, ключевая фигура этой истории — убийца, но похоже, всё дело в тебе. В прошлом Фэй. Руби выпрямила спину. — Ты не обязан защищать меня. — Обязан, не обязан — какая разница? Я хочу. И поэтому боюсь думать, куда может завести эта кривая багровая дорожка, — он обхватил бутылку с сидром, задумчиво поводил большим пальцем по этикетке. — Всё нормально. Я понимаю, что это не повод останавливаться насовсем. Но… Мне нужно время, чтобы подготовиться, Фэй, потому что иначе… Мне кажется, ещё парочка шокирующих открытий — и я просто сломаюсь к чёртовой матери. Руби бросила осторожный взгляд на оставленные Зефиром синяки у него на шее. В прошлый раз Лаэрт не захотел рассказывать, что их связывает, почему он так шарахнулся на приёме у императора и почему напрягался всякий раз, когда Зефир появлялся в поле зрения. Но теперь, когда они столько всего пережили… Лаэрт больше не был для Руби закрытой книгой. Скорее человеком, который никогда не переставал её удивлять. Поэтому она решилась спросить: — Что случилось между тобой и Зефиром? Лаэрт поколебался, но затем, выпустив в небо ещё одно облако дыма, указал на глазную повязку. — Это. — Хочешь сказать… — М-м. Подарок Зефира. Это случилось в конце войны, когда я уже был в плену. Зефир узнал, что император хочет освободить меня из-за дара, и… Думаю, он испугался, что его сочтут бесполезным. Вот и выплеснул на меня свою боль. — Лаэрт хотел пригубить сидр, но передумал, отставил бутылку в сторону. — Император вовремя спустился в темницу и вмешался до того, как Зефир успел повредить мне второй. Но всё равно. Половины зрения я лишился. И половины дара тоже. Руби вскинула брови. Всё внутри завязалось узлом. — Что это значит — половины дара? — То и значит, — пожал плечами Лаэрт. — Большую часть времени я вижу только негативные эмоции. Руби точно толкнули под ледяной водопад. Она сразу попыталась отодвинуться, но Лаэрт с усталым смешком обхватил её за плечи, привлёк к себе, зарылся носом в волосы. — Всё нормально. Я не знаю, почему, но ты — единственный свет, который я вижу. Что-то вроде моей личной путеводной звезды. — Лаэрт… — слова разбежались, и Руби, не придумав ничего лучше, заключила его в объятия. Некоторое время они сидели, не размыкая рук, и крутили в голове события минувшего дня, от истории Анселя до разговора с императором. Руби вспоминала побег Зефира, чёрно-фиолетовые кубы, которые окружили его, словно защищая, и пыталась понять, как он связан с Дисторсией. Охотник рассказывал, информация об убийце не фиксируется в Юнити — но почему? Возможно, ответ на этот вопрос был частью запутанной мозаики под названием «История Фэй». Лаэрт же неотрывно глядел на эриданское дерево. Мелодия его души звучала совсем тихо, как из радио на угасающей частоте, и Руби погладила его по спине. — Пройдёшься со мной? — Хоть на край света. Главное, не в Алькаид. И, пожалуй, не в императорский дворец — мне нужен перерыв от этой чокнутой семейки. Руби засмеялась и, поднявшись, протянула Лаэрту руку. Он докурил, взялся за предложенную ладонь. Плечом к плечу они с Руби двинулись через ночной сад, и на протяжении всего пути оба крепко держались друг за друга, как если бы мир в любой момент мог перевернуться и сбросить их в бездонное небо. Поглаживая пальцы Лаэрта, Руби улавливала слабые ноты усталости и постепенно отступающего шока. Он потягивал сидр, он старался улыбаться её замечаниям о цветах и звёздах, но стычка с Зефиром подкосила его, надломила внутренний стержень. Мыслями он постоянно возвращался в музыкальную комнату, где едва не лишился второго глаза, и Руби быстро поняла, что отвлекать его пустыми разговорами — это только замалчивать проблемы, о которых он и так не слишком-то часто говорил. — Как думаешь, что теперь будет делать Зефир? Лаэрт вскинул голову, посмотрел на верхушки яблонь, которые размеренно покачивались на ветру. — Наверное, побежит к «Багровому рассвету». Судя по тому, как они прикрывали Вардиса, у них есть все ресурсы, чтобы помочь человеку скрыться. Руби кивнула. А после небольшой паузы признала: — Я очень за тебя испугалась. Лаэрт поднял их переплетённые пальцы, поднёс руку Руби к губам. — Прости. — Нет-нет, ты ведь ничего не мог поделать. Я просто… — Она вздохнула. Честный рассказ об Иане снова застрял в горле, и Руби отвела глаза. Ей было ужасно стыдно: она отчитывала императора за неискренность, а сама так и не решилась рассказать Лаэрту о себе. О Руби, а не о Фэй. Она была на девяносто девять процентов уверена, что он примет её любой — но оставшийся один процент стягивал горло удавкой, особенно сейчас, когда на долю Лаэрта и без того выпало множество потрясений. Поэтому Руби в очередной раз увильнула от темы. — Я просто рада, что ты цел. Уголок губ Лаэрта поджался. Он наверняка ощутил колебания её эмоций, но не стал ничего спрашивать. Уже убедился, что она всё равно не расскажет. — Куда ты меня ведёшь? Руби улыбнулась и, ничего не ответив, потянула его за угол.              

Этот фрагмент можно читать под музыку: Joshua Hyslop — The Flood. Ставьте на повтор

Лаэрт знал, Фэй была выдумщицей. Она была из тех людей, кто рисует пластинкам бумажные обложки или даёт созвездиям нелепые имена. Она всегда знала, как заставить человека рассмеяться, и могла поставить на место даже императора (в том, что после его ухода она прочитала императору целую лекцию, Лаэрт не сомневался). Фэй была воплощением суеты. Лаэрт любил её, эту суету. Она казалась спасительной. После стычки с Зефиром Лаэрт ощущал себя подбитой птицей, которую прижали к земле охотничьи собаки. Каждый раз, когда он делал вдох, горло отзывалось болью, а с болью подступала и паника. «Это ты во всём виноват!» — грохотал в ушах голос Зефира, и глаз невольно дёргался, словно пытаясь защититься от удара. Лаэрт знал, что обошёлся с императором непочтительно, что у него могут быть неприятности, что он не должен был показывать слабость, но в тот момент, когда Зефир набросился на него, он будто утратил способность мыслить здраво. И до сих пор не мог её вернуть. Не помогали ни сигареты, ни разговоры. Казалось, какая-то часть Лаэрта рассыпалась безвозвратно. Сидя у подножия эриданского дерева и потягивая сидр, казавшийся безвкусным, Лаэрт не верил ни в исцеляющую силу времени, ни в магию Фэй. Тело было дома, а разум оставался в ловушке музыкальной комнаты, в хватке человека, которого Лаэрт ненавидел и которого жалел. Возможно, вся проблема была в этом. В проклятой жалости. Лаэрту отчаянно хотелось думать что-нибудь вроде: «Чтоб этого Зефира казнили!» или «Надеюсь, он сдохнет где-нибудь в подворотне» — но он всякий раз вспоминал лицо Зефира, думал о том, как всё к этому пришло, и рассыпался ещё сильнее. Но вот Фэй взяла его за руку и повела за собой. Лаэрт не знал, куда. Отчасти ему было всё равно — он спросил только для того, чтобы перевести тему. А потом он увидел… их. Друзей. Пока Лаэрт с Фэй общались у эриданского дерева, ребята по другую сторону поместья разожгли большой костёр и в ожидании переговаривались о чём-то обыкновенном, бытовом, о чём не нужно было волноваться или вспоминать с болью. Едва Фэй и Лаэрт показались из-за угла, Лирис взвился на ноги, Джо чуть не своротила в огонь поднос с кружками, а Кло помахала, такая же одухотворённая, как и всегда. Опустившись у костра на корточки, Мин с высунутым от усердия языком нанизывал на палочки сосиски. Миссис Блейз, запахнувшись в кардиган, сидела чуть поодаль и задумчиво глядела на звёзды, но сразу же поднялась навстречу и первым делом заключила Фэй в объятия. — Как хорошо, что вы вернулись. Они с Фэй улыбнулись друг другу: Фэй с теплом, миссис Блейз — устало. Затем она подошла к Лаэрту, мягко обхватила его за плечи. — Ты в порядке? Лаэрт не был в порядке. Он хотел рассказать об этом. Хотел попросить о помощи. Но как только он открыл рот, перед глазами снова промчались все события сегодняшнего дня: умирающий Ансель, прикосновения к его крови, драка с Зефиром и эти невыносимые оправдания императора, которые, казалось, вбили в душу последний клин. Он задрожал всем телом, и миссис Блейз прижала его к себе. — Всё хорошо, милый. Ты дома. Всё будет хорошо. Лаэрт кивнул. Он пытался дышать ровно, но у него не получалось, и ребята, переглянувшись, начали подходить один за другим. На спину легла ладонь Лириса. Локтя коснулись пальцы Кло. Плечо обхватила рука Джо, а сбоку, стараясь не задеть никого палочками для сосисок, подскочил Мин. Они стояли, тесно его обступив, касались бережно, чтобы не потревожить дар, и в этот момент Лаэрту показалось, что его уцелевший глаз увидел проблески света. Даже несмотря на то, что Фэй стояла по другую сторону костра — и наблюдала за происходящим со слабой, пускай и печальной улыбкой. Лаэрт перехватил её взгляд. Её губы шевельнулись, повторяя два знакомых слова, которым наконец-то удалось пробиться через овладевшее Лаэртом оцепенение и осторожно, словно по мосту из звёздного света, провести его обратно в реальность. Он закрыл глаза и постарался ухватиться за них, за эти два слова, превратить их в мысленный маяк, способный выдержать любые шторма. «Ты дома». — Я дома, — повторил он вслух, бережно обхватил миссис Блейз за плечи и вместе с ней сел у костра, посреди друзей. Мин протянул ему палочку с сосиской. Кло кивнула на поднос с чаем, от которого пахло персиком и имбирём. Следующие несколько часов они все вместе сидели у огня, жарили всё, что подворачивалось под руку, и пели звёздному небу песни, в которых не знали и половины слов.