Sanguine sacro

Земля под ногами плывёт и покачивается, будто корабль. Поскользнёшься, сорвёшься – и падение будет долгим, дольше, чем бесконечность. Там, впереди, плывут обломки прошлого. Дом, где они с братом жили в детстве. - Данте, нам нужно идти. Быстрее! – настойчивый мужской голос. Может, это и в самом деле голос отца, может – лишь порождение расплывающегося до боли в глазах яркими красками сна. Сложно вспомнить, особенно если воспоминания путаются, мешаются друг с другом, а ты сам в этом сне – лишь ребёнок, мальчишка семи лет, не понимающий пока происходящего. - Данте… - снова этот голос. Тень за спиной расплывается, лица не разобрать, даже если будешь всматриваться очень пристально. У него каждый раз новые черты, наверное, потому, что младший сын Спарды не помнил настоящего лица своего родителя. Из дома не слышно голосов, не слышно криков. Значит ли это, что всё уже свершилось, закончилось? Нет. В идеально повторявшем до того полузабытые воспоминания сне не хватает одной детали. Яркой, существенной детали… Какой? Почему так сложно вспомнить, что – или кто – остались там, в доме? Яркие цвета мельтешат, мешают сосредоточиться. Чем-то похоже на Лимбо. - Уходим, скорее! Мы ничего не можем сделать… - тень за спиной удаляется, постепенно растворяясь. Нужно идти за отцом, но перед этим… Что сделать? Кого найти? Короткий вскрик из дома – и воспоминания проясняются. Брат. У него есть брат, и он остался в доме, вместе с матерью. Нужно вытащить его оттуда. Данте рванулся вперёд, но тень отца схватила его за руку: - Ты погибнешь! Мы больше ничего не можем сделать. Но стоит лишь дёрнуться ещё раз – и тень рассыпается, исчезает, как любое другое порождение сна. Теперь нужно бежать – и он бежит, бежит и падает, разбивая в кровь колени и расцарапывая ладони, но снова упрямо вскакивая. Сдаться? Ещё чего, не дождутся! Пусть он ребёнок, но на то, чтобы увести брата из опасного места, ему хватит сил. В конце концов, это его сон. Мальчишка с разодранными коленками вбегает в прихожую – и замирает. Сквозь крышу видны мечущиеся из стороны в сторону облака; они не поддаются воле ветра, да и здесь его нет. Смешиваются алый и пронзительно-голубой, но кровавого цвета всё-таки больше. Чем ниже опускаешь глаза, тем больше багрового и пурпурного кругом. Кажется, всё окрашено кровью – даже белое платье Евы, белые крылья за её спиной. Но мать не мертва: она улыбается, словно случилось нечто безумно хорошее, и будто не замечает пробитой грудной клетки, пустоты внутри. За её спиной ещё одна тень, ушедшая в прошлое. Мундус. Он усмехается, и сейчас даже странно думать, что это – лишь видение, что владыка демонов давно уже издох, как последняя псина. Одной рукой Ева бережно придерживает безвольно лежащего старшего сына; в другой же – сжимает вырванное из его груди сердце. - Не бойся, Данте. Иди ко мне, и ты больше не узнаешь боли. Не будет страха, не будет ярости, не будет снов. Иди ко мне, сынок, иди же… Передёрнувшись, Данте попятился, но сквозь стену проступает короткая надпись: «Поздно». Ева лишь смотрит на него чистыми, но пустыми глазами, улыбается и зовёт к себе. Её речи сливаются в неразличимое бормотание, сердце, ещё живое, пульсирует в её руке – и ноги сами несут его всё ближе и ближе. Он уже не ребёнок, взрослый, такой, как и в реальности, и мёртвый Вергилий на руках Евы – тоже. Мундус же становится тенью, такой же тенью, как Спарда: кажется, ещё немного – и он совсем растворится, но нет, он по-прежнему незримо стоит за плечом мёртвой Евы… - Не бойся. Бережно положив на пол тело старшего сына, Ева поднимается – и идёт к пятящемуся Данте. Нет. Это не Ева. Это не может быть она. Холодная, липкая рука ложится на щеку, другая – упирается в грудь. Улыбка мёртвой матери неизменна, как у марионетки, и взгляд невольно ищет нити, за которые дёргает, заставляя её двигаться, незримый кукловод. - Просто усни, дитя моё. Усни, и я спою для тебя. Не пошевелиться, не вырваться. Остаётся лишь наблюдать за тем, как тонкие, бледные пальцы впиваются в грудную клетку, с силой давят, пытаясь проломить насквозь, как окрашивается кровью майка… Короткое движение – и Данте падает на колени. Сознание медленно меркнет, и он видит ещё одно сердце в руках Евы. Дыхание перехватывает. Перед глазами всё плывёт. И последнее усилие уходит на то, чтобы разорвать, сбросить оковы кошмарного сна… Распахнув глаза, Данте первым делом ощупал грудную клетку. Естественно, ни крови, ни ужасных ран там не было: всё осталось во сне. Сердце колотилось, как бешенное, подтверждая: оно на своём законном месте, и останавливаться не собирается. Хоть что-то хорошее. Всё так же дремлет на диване Кэт, и всё так же мерцает включенный компьютер, и всё так же несёт одеколоном. Чихнув от резкого запаха, Данте потёр рукой нос. Утопиться брат пытался в этом одеколоне, что ли?! К слову, а где он? Не одеколон, конечно, а Вергилий. Пусть вслух младший сын Спарды никогда бы это не сказал, но сейчас ему точно стало бы спокойнее, если бы старший близнец похрапывал где-нибудь в комнате – да хоть лицом в клавиатуру. Чтобы убедиться до конца: сон – это только сон, и ничего более. - На заметку: от одеколона глюки не только тогда, когда его выпьешь, - едва слышно пробормотал Данте, после чего уставился в потолок. Беспокойство не покидало его: сказывался дурацкий сон. И куда всё-таки смылся Верг? В сортир, что ли, отошёл? Для порядка младший из близнецов выждал с десяток минут, ожидая, что вот-вот откроется дверь. Но нет: не слышно были ни звука, если не считать шум компьютера и посапывание Кэт. Полная тишина. Данте поднялся. Может, это всё - несусветная тупость или очередная ошибка, но лучше уж проверить, чем сидеть, сложа руки. Всё лучше, чем ещё один ночной кошмар - только теперь наяву.