Sanguine sacro

Предупреждение: эта глава содержит весьма неприятные сцены, связанные с сексом, насилием и галлюциногенами.

- Мальчик мой, - как всегда, Ева тепло улыбалась – выражение её лица почти никогда не менялось. – Ты ведь понимаешь, что твой отказ ровным счётом ничего не изменит, и найдутся другие. И ты должен понимать, чем вызвано моё решение: я хочу, чтобы ты исцелился, искупил грех своих родителей. Молодой послушник лишь кривил губы, нервно поправляя накинутый поверх водолазки старомодный плащ, скрывавший от глаз посторонних его правую руку. - То, чего вы хотите… это омерзительно! Ни за что! Если выхода действительно нет, то почему бы просто не убить его? - Для моего сына это не было бы чем-то омерзительным, – Ева внимательно смотрела на собеседника, будто пытаясь пронзить юношу взглядом насквозь. – А вот для тебя это шанс исцелиться. Стать достойным своей любви. Ты ведь этого хочешь, не так ли? И даже ради своей возлюбленной ты не готов пойти на жертву?.. Ледяные пальцы женщины коснулись плеча послушника, и тут же, будто отзываясь, вспыхнул под плащом неяркий голубоватый свет. Юноша отшатнулся, придерживая правую руку левой и морщась. Больно? Нет, вряд ли. Он просто не любит, когда ему напоминают о демонической крови в его собственных жилах. - Ты не согласен передать ему свою скверну? Хочешь, чтобы чистые братья запятнали себя?.. Послушник, круто развернувшись, молча покинул комнату. Женщина лишь печально покачала головой. Досадно, когда подводят те, на кого рассчитываешь. Но ничего… всегда остаются те, на чьё сознание она может сполна повлиять. Всю свою жизнь Вергилий свято верил: из любой безвыходной ситуации можно отыскать выход, нужно лишь успокоиться, на время отбросить ненужные эмоции и осмотреться. Увы, пока что лазейка не находилась. Даже умудрись он освободить руки, что маловероятно, тело до сих пор не отошло от той вколотой дряни и до конца не слушалось. Даже боль в натёртых запястьях чувствовалась притуплёно. Понять, где он находится, было также проблематично: в комнате, где его заперли, не было ни одного окна. Отсутствовала и мебель. Сероватая краска осыпалась, обнажая кирпичную стену. В общем, помещение требовало немедленного ремонта. Собраться бы только с силами, и, может, удалось бы сломать дверь, а там и пробиться наружу… Старший сын Спарды напрягся, пытаясь поднять руки, но сумел лишь слегка приподнять их, после чего вновь рухнул на пол. Хреново: передвигаться получалось в лучшем случае ползком. Тем временем дверь открылась. Вергилий сжал зубы, глядя на тенями просачивающихся в камеру людей. Шестеро, нет, семеро… Старший из близнецов яростно уставился на клонящие к земле кандалы, прикидывая, скольких сможет оглушить или вовсе прикончить одним ударом – на большее сил не хватит. Эти люди – мужчины – отличались от пугливой толпы. Они скорее походили на охотников, постепенно окружающих опасного зверя, который, даже будучи раненным и пленённым, мог любого из них разорвать на куски. Вергилий старался следить взглядом за всеми, но всё равно упустил момент, когда один из них приблизился и бесцеремонно сгрёб его за волосы, заставляя запрокинуть голову. Всего один удар. Всего один… Старший сын Спарды рванулся, почти слыша треск собственных костей. А может, это хрустнул расколовшийся череп наглеца, смявшийся от удара, как пустой пластиковый стакан. Сектант тяжело завалился на землю, ещё сжимая между пальцев выдранную прядь платиновых волос. Но торжество было недолгим: почти сразу Вергилий снова рухнул на колени, зло косясь на остальных ублюдков. Кажется, в их глазах на мгновения промелькнула тень разума, но то было лишь краткое мгновение. Звери. Нет, хуже, чем звери: у животных, по крайней мере, есть инстинкт самосохранения. На сей раз «охотники» навалились всей толпой, повиснув на и без того почти недвижимых руках. Вергилий брыкнулся, но в этот миг что-то кольнуло в спину. Нет, только не это! Его что, опять зачем-то решили усыпить?! Мало им было кандалов?! Или, может, на сей раз его всё-таки решили прикончить окончательно, не тратя время на убеждение какой-то там девочки, пусть и ангела?.. Но нет, эффект от неизвестного препарата был другим. Сначала Вергилий не почувствовал почти ничего, кроме накатившей волны дрожи. Сектанты отступили, будто дожидаясь чего-то. На лбу проступил холодный пот, хотя не было ни боли, ни страха. Лишь навязчивое, почти болезненное желание укрыться где-нибудь: отчего-то гораздо более опасными, чем прежде, казались явившиеся противники. Где-то на самой границе разума нефилим ещё сопротивлялся, уверяя себя: это всё жалкое наваждение, скорее всего – от какого-нибудь наркотика. В глазах всё плыло, и казалось, что комната становится в разы меньше, сжимается до размеров спичечного коробка, грозя раздавить всех, кто в ней находится. Стены закручивались цветастым водоворотом, и будто стало немного светлее. Лица приближающихся сектантов по-прежнему тонули в тени. И всё происходящее Вергилий ощущал словно со стороны. Это не его тело, не его мысли… Чужая, слабая плоть, походящая на жалкий мешок с костями. Именно эту ничтожную плоть сейчас терзают грубые руки и омерзительно мокрые, слюнявые губы. Эта плоть не могла сопротивляться, и её обладатель лишь смеялся, смеялся в голос, как безумный. А может, он и был безумцем?.. Сменялись, искажаясь и приобретая неясные формы, лица нависавших над жалким существом людей. Их голоса походили на рык и хрюканье животных, отчего почему-то становилось лишь смешнее. Но пустая голова и эйфория уходили, оставляя после себя резкую боль пониже спины и заставляя острее ощущать запах чужой крови и пота, как если бы эта мерзкая вонь пыталась ввинтиться через ноздри напрямую в мозг и воткнуться туда. Вот бы разделать этих людей на куски, проткнуть каждого из них насквозь. А лучше – запихнуть им что-нибудь острое в задницу, вспороть изнутри живот, так, чтобы они, ещё живые, пытались собрать обратно свои кишки. А следом – выплеснуть прямо на рану кипяток, чтобы сильнее корчились, как червяки, разрубленные напополам лопатой. В детстве они с братом пару раз резали червей, чтобы посмотреть, как две половинки, живые и здоровые, поползут в разные стороны. Брат… У слабого существа тоже есть брат. И слабое существо думает о нём, когда на нём сменяется уже четвёртый "любовник". Может, он и жалкое существо – всё же одно целое?..