Как не писать идиотский сюжет и иные советы

      Я думаю, многие иронизируют над сёнэнами, где протагонисту удаётся переубедить антагониста, набив тому морду. Несостоятельность его идеалов прямо «доказывается» физической победой, что само по себе не является логическим аргументом. Между тем возникает вопрос, как можно грамотно прописать подобный сюжетный ход? Оговоримся, что ситуация, когда положительный персонаж переубеждает отрицательного встать на положительную сторону, называется «нарутотерапия». В свою очередь обратная процедура называется «мадаратерапией».       В первую очередь мы сталкиваемся с такой проблемой, как «харизматичный персонаж». Помните, я ранее приводил пример такой идеологии, как кейвизм из романа «Мессия» Гора Видаля? Это было в части, где я рассуждал на тему того, как грамотно спорить с идеологией антагониста [1]. Так вот — в оригинальном романе эта идеология очень быстро распространяется по всей Европе. И всё, что может сказать автор, так это то, что «ну вот проповедник так харизматично звучал, так харизматично звучал, ему невозможно было не поверить…» Можно ещё вспомнить Николае Карпатию из «Оставленных» — то, что преподносится авторами как харизматичная речь антихриста, на деле выглядит как низкопробная политическая демагогия. Особенно характерна его речь на тему Организации Объединённых Наций, которая начинается с перечислений стран-участниц… Нам остаётся только поверить авторам на слово, что всё это звучит ужасно харизматично, либо то, что здесь используется некое гипнотическое сотонинское колдунство. На самом деле эта проблема куда глубже: я уже её затрагивал в теме, как изобразить то, что невозможно изобразить и как изобразить искусство. Нельзя, например, в художественной литературе изобразить гениальную музыку — музыку слушают ушами — её не написать в тексте. Таким образом харизматичная речь — искусство тоже достаточно сложное. Вам придётся самим до какой-то степени владеть навыками риторики для того, чтобы изобразить это в тексте.       В целом тут можно определить сразу несколько моментов: — В каком состоянии находится персонаж, чтобы то, о чём идёт речь, могло на него ощутимо воздействовать? Скажем, на современного слушателя речи Гитлера про подлый удар в спину от мерзких жидосоциалистовлиберах едва ли произведут впечатления. Мы с вами не жили в Германии в годы её капитуляции в Первой мировой, для нас Версальский мир вообще ничего не значит — для нас это просто сухой исторический факт из учебника истории. Чтобы показать фюрера здесь харизматично звучащим, вы сперва должны погрузить читателя в шкуру персонажа, для которого Версаль тут значит что-то большее, чем просто пара строк из исторических хроник. — Какими желаниями обладает персонаж, чтобы на них можно было воздействовать для того, чтобы сподвигнуть его принять убеждения говорящего? Гитлер выступал перед людьми, которые находились в состоянии национального унижения и созерцали окружающий кризис, испытывали его на своей шкуре, хотели почувствовать себя, немцев, жертвами, а инородцев — врагами. Сам Гитлер производил двоякое впечатление — с одной стороны многие внимали его речам с восторгом, но другие считали его просто придурком. Я так подозреваю, у этих людей были разные желания или они по-разному их испытывали. Слова фюрера по-разному слышались в сердце каждого, кто его воспринимал. — Что именно готов пообещать персонаж, который ведёт с ним разговор? Принятие его позиции сулит некоторые выгоды, возможно, недоказуемые и эфемерные, но субъективно актуальные для того, к кому он обращается. Если речь идёт про религиозного проповедника, то он может обещать рай за гробом и сексуальных гурий; если речь идёт про социального утописта, то он может по крайней мере обещать общность всего прогрессивного человечества; если речь про нигилиста-мизантропа, то он может обещать моральное право и фактическую помощь удовлетворить все наиболее тёмные желания слушателя. — Наконец важно понимать, что зачастую люди придерживаются тех или иных взглядов по той причине, что желают почувствовать себя сопричастными к чему-то большему, чем они сами. Удовлетворить свою волю к власти и удовлетворить свою жажду социального общения. Тут рекомендую почитать эссе Оруэлла «Заметки о национализме», которые наглядно прописывает склонность людей к тому, чтобы припасть к некой величественной общности и судить об актуальных событиях с её точки зрения. [2]       Если говорить о том, как Наруто переубедил Пэйна и Обито, то надо сказать, что эти двое (наряду с Гаарой и Саскэ) желали, чтобы их обняли и плакали. Так или иначе у них было желание в том, чтобы кто-то сочувствовал их тяжкой судьбе. На самого Мадару такое не работало, потому как он желал больше абсолютной власти, чем сострадания к своей персоне. Пообещать персонажу, который к тому же ещё выглядит как яойный бойчик (а не как, скажем, омерзительный мерзкий толстяк, покрытый бородавками), обнять и плакать — это дело, с которым справился бы любой Келлхус. Итак, чтобы персонаж, стремящийся переубедить, казался убедительным, вы сперва должны погрузить читателя в шкуру того, кого он переубеждает и раскрыть перечисленные мною аспекты его желания, его выгоды, пусть даже чисто духовные (в том числе, возможно, желание наконец спокойно умереть). Вы должны показать то, как слова одного персонажа затрагивают струнки в душе иного персонажа и то, как происходит игра на этих струнках.       В качестве примера безуспешной нарутотерапии можно вспомнить «Ватека» Бэкфорда. Там добрый гений (в смысле ангел) пытается сподвигнуть заглавного протагониста-злодея раскаяться, но не может этого добиться в силу того, что последний движим сильнейшими желаниями:       Между тем добрые гении, наблюдавшие еще немного за поведением Ватека, поднялись на седьмое небо к Магомету и сказали ему: «Милосердый Пророк, подай руку помощи твоему Наместнику, или он безвозвратно запутается в сетях, которые расставили ему наши враги дивы; Гяур поджидает его в отвратительном дворце подземного огня; если он туда войдет, он погиб навсегда». Магомет с негодованием ответил: «Он слишком заслужил быть предоставленным самому себе; однако я разрешаю вам сделать последнее усилие, чтобы спасти его». Тотчас добрый гений принял вид пастуха, более прославленного своей набожностью, чем все дервиши и аскеты страны; он сел на склоне небольшого холма, близ стада белых овец и стал наигрывать на никому неведомом инструменте напевы, трогательная мелодия которых, проникала в душу, пробуждала угрызения совести и прогоняла суетные мысли. От этих мощных звуков солнце покрылось темными тучами и кристально прозрачные воды маленького озера стали краснее крови. Все, кто был в пышном караване халифа, помимо своей воли устремились к холму; все в печали опустили глаза; все укоряли себя за зло, содеянное в жизни; у Дилары билось сердце, а начальник евнухов с сокрушенным видом просил прощения у женщин, которых часто мучил для собственного удовольствия. Ватек и Нурониар побледнели и, угрюмо взглянув друг на друга, вспомнили с горьким раскаянием: он — о множестве совершенных им мрачнейших преступлений, о своих нечестивых и властолюбивых замыслах, а она — о своей разрушенной семье, о погибшем Гюльхенрузе. Нурониар казалось, что в этих роковых звуках слышатся крики умирающего отца, а Ватеку мерещились рыдания пятидесяти детей, которых он принес в жертву Гяуру. В этом душевном смятении их неудержимо влекло к пастуху. В его облике было нечто столь внушительное, что Ватек в первый раз в жизни смутился, а Нурониар закрыла лицо руками. Музыка смолкла, и гений обратился к халифу со словами: «Безумный властитель, которому провидение вручило заботы о народе! Так-то ты исполняешь свои обязанности? Ты превзошел меру преступлений, а теперь ты спешишь за возмездием? Ты знаешь, что за этими горами — мрачное царство Эблиса и проклятых дивов, и, соблазненный коварным призраком, ты отдаешься в их власть! Тебе предлагают в последний раз помощь; оставь свой отвратительный замысел, возвратись, отдай Нурониар отцу, в котором еще теплится жизнь, разрушь башню со всеми ее мерзостями, не слушай советов Каратис, будь справедлив к подданным, уважай посланников Пророка, загладь свое беззаконие примерной жизнью и вместо того, чтоб предаваться сладострастию, покайся в слезах на могилах своих благочестивых предков! Видишь ты тучи, что закрывают солнце? Если твое сердце не смягчится, то в час, когда небесное светило появится вновь, рука милосердия уже не протянется к тебе». В страхе и нерешительности Ватек готов был броситься к ногам пастуха, в котором почувствовал нечто, превосходящее человеческое, но гордость одержала верх, и, дерзко подняв голову, он метнул на него свой страшный взгляд. «Кто бы ты ни был, — ответил он, — довольно! Оставь свои бесполезные советы. Или ты хочешь обмануть меня, или сам обманываешься: если то, что я сделал, так преступно, как ты утверждаешь, то для меня нет и капли милосердия; я пролил море крови, чтобы достичь могущества, которое заставит трепетать тебе подобных; не надейся, что я отступлю, дойдя до самой цели, или что брошу ту, которая для меня дороже жизни и твоего милосердия. Пусть появится солнце, пусть освещает мой путь, мне все равно, куда бы он ни привел!» От этих слов вздрогнул сам гений, а Ватек бросился в объятия Нурониар и велел двигаться вперед.       Как я уже говорил, вся тема этого классического готического романа вращается вокруг сильнейших и одновременно деструктивных желаний отрицательных персонажей, которые одновременно играют роль протагонистов, так что закономерно, что раскаяние оказывается невозможным.       О’кей. Покажу пример успешной мадаратерапии, который я описал на страницах своего собственного фанфика — отрывок будет длинным, но наглядно показывает, как можно взять положительного персонажа и сделать из него отрицательного, полностью разрушив его идеалы и убеждениям.

***

Человек-космонавт попал в общество шедайин [космические эльфы такие]. Ветвь Тенна’эра держала путь через космос к новому дому. Их гигантский корабль назывался «Ш’энандукамман», «Голос реки». Они подобрали человека, когда армия А-Шаира преследовала их. Шедайин пришлось высадиться на самой первой подходящей для этого планете, но войска А-Шаира уже ждали их там! Безмозглые клоны, одержимые бесноватым ИскИнтом, устроили внезапное нападение, обрушили корабль на планету. Многие шедайин всё же выжили — у них получилось эвакуироваться с «Ш’энандукамман» до падения. Громадный космический корабль был направлен теми, кто остался на его борту, прямо на центр войск клон-армии. Куклы Тик-так-мэна были стёрты с лица планеты грандиозным взрывом — несметные полчища, их крепости, фабрики по клонированию и производству оружия и приземлившийся космический флот испарились вместе с грибовидным облаком пыли. Оно поднялось в атмосферу и вызвало здесь небольшой ледниковый период. Колонисты захватили уцелевшие объекты и аппаратуру марионеток А-Шаира — там выжившие какое-то время укрывались от жёстких условий окружающей среды. Кислород ограничен, кругом теснота. Эльфийка Тауннадаррийя Ваайю командовала колонией, ранее она была девятым стражем корабля-поколения. Сейчас осталась только она одна, потеряла мужа, многих детей, многих братьев и сестёр, погибли некоторые из её прадедов и прабабушек, бывших с ней. Человек-космонавт взялся её утешать — он стал её новым мужем. У них родился сын Иррордаррийя. На отцовский манер он называл себя просто «Илльо». Как оказалось, Илльо болен аутоиммунной реакцией — эльфийский иммунитет расценивал человеческую часть в качестве угрозы, потому атаковал её. По сути собственный организм младенца стремился его убить. Пришлось срочно создать искусственный ретровирус и ввести его в кровь мальчику. Компьютер посоветовал сперва держать ребёнка-полуэльфа на такой терапии, более радикальные методы пока невозможны — гормональные железы маленького Илльо могут пойти в разнос. Мудрецы, естественно, обсудили вопрос, не стоит ли сделать эвтаназию? Но все эльфы очень любили детей и никто не смог настоять в должной мере, чтобы умертвить этого ребёнка. Сейчас у них нет доступа ко всему передовому арсеналу своей цивилизации. Возможно, он будет. Но его не появилось — когда Илльо вырос до состояния подростка, из космоса не прибыло никакого подкрепления. Колония не смогла связаться. Шедайин застряли посреди серых, унылых каменистых пустынь. Солнце едва пробивалось сквозь густые тучи. Илльо узнал, что такое боль в первые моменты своего существования. От матери он получил совершенную память. Он помнил тёмную и тёплую утробу, помнил, как лежал младенцем и у него болело всё тело. Илльо рос с постоянной болью. Да, иногда она почти уходила, иногда разгоралась с новой силой. В отличие от обычных эльфов, которые могут отключить боль или сделать её менее неприятной, просто говорящей о том, что что-то не так с телом, Илльо не мог её выключать. … Наконец к нему подошли шедайин — немногочисленные выжившие. Сказали, что шансов у них нет, кислород скоро закончится, без него во внешней атмосфере долго не протянуть. По этой причине они хотят подорвать всё тут. Илльо не мог ничего внятно выговорить, только жестом дал понять, что он согласен с таким ходом вещей. Шедайин оставили его. Увы, при подготовке самоубийства детонация части боеприпасов случилась раньше. Илльо не пострадал. Он хотел, чтобы его завалило и чтобы он наконец умер. Испытывая боль при каждом шаге, он решил отправиться на поиски выживших. Красный, покрытый бинтами, пылью и грязью, последний уцелевший в судорожных мучения пробирался сквозь узкие, почти заваленные проходы. В конце концов обнаружил, что замурован заживо в комплексе. И он не может убить себя сам. Когда поднёс острый осколок к горлу, почувствовал, что не может перерезать себе глотку. Илльо ощущал, как часть его, как часть души не желает умирать. Он понимал, другие думали и раньше о том, что его лучше убить. Он, Илльо, появился на свет тяжело больным, да, ему лучше умереть. Илльо разумом был с этим согласен — культура шедайин спокойно относилась к эвтаназии и самоубийству. Метафизически развитые предки родом из Материнского сада даже могли просто усилем воли убить себя, если считали свою жизнь мучительной, полной страданий и бессмысленности. И вот Илльо ползал в таком смятении, желая найти менее болезненный способ самоубийства. В результате он застрял здесь, среди полузаваленных катакомб разрушенной космической колонии, утратил возможность шевелиться. Итак, его тело без лекарств содрогается от боли. Подобно тому, как его плоть захвачена в тиски подземелья, его дух слишком сильно захвачен в тиски материи, чтобы остановить сердце усилием воли. Илльо теперь не может даже убить себя. Он проклял миг, когда отказался перерезать себе горло. За такую нерешительность, ему суждено поныне дожидаться смерти от голода, если, конечно, здесь не кончится раньше кислород… Илльо решил откусить себе язык и подавиться им. Ему удалось откусить зубами язык, но организм полуэльфа сопротивлялся смерти — он использовал кожное дыхание, чтобы не дать Илльо захлебнуться собственной кровью. Итак, Илльо продолжал страдать, у него болела каждая точка на теле, больно было внутри, но он уже привык не обращаться внимание на эту боль и даже испытал радость, что в любом случае он скоро умрёт. К сожалению, невозможность принять лекарства привела к тому, что через два часа жар и судороги охватили его всего. В таком состоянии Илльо не мог бы контролировать своё тело — оно само билось и трепетало среди челюстей земли, в этой каменный душной могиле. В конце концов Илльо начал есть землю, чтобы отвлечься. Не было предела его отчаянию, когда он понял, что пролежит так ещё много часов перед тем, как наполовину эльфийский организм истратит силы. — Кто-нибудь!.. Помогите!.. Илльо закричал так голым умом. У него не осталось языка, чтобы буквально зазвучать. В этот раз он впал в панику, он бился, он плакал, он молил только о смерти и о прекращении мучений… И мучения прошли. Илльо осознал себя на поверхности — увидел тёмное небо, развалины, расщелины в земле, дымящийся в дали вулкан… Некая сила разом проникла в тело, убрала боль, раны, потом протащила сквозь тиски могилы. Илльо прошёл насквозь, словно стал призраком, и вот теперь мог встать. Взглянул на свои грязные забинтованные руки, не поверил глазам — на них здоровая кожа! Вся опухлость и вся краснота просто прошли в одно мгновение! А рядом возвышался его Спаситель. Спаситель не только лишь его одного, но и всего сущего — спаситель от бессмысленных мучений и страданий, подобных тем, которые Илльо пережил в этот момент. — Привет, Илльо Полуэльф, — так его называл отец, и Мелькор узнал об этом из его тени в ноосфере. Он стоял без движения, приняв облик, который давно не принимал — выглядел как трёх-четырёхметровый эльфийский гуманоид с белыми волосами, белыми светящимися глазами и изуродованным лицом. Щека разорвана и обнажает оскал челюсти, лиловый сумрак окутывает его. — Меня зовут Мелькор. Я слышал, ты звал на помощь. Я тебе помог. Прости, что так поздно. Думаю, появись я несколько часов раньше, было бы лучше… Илльо по-прежнему весь в грязных бинтах, но они скрывают под собой здоровое тело — полностью здоровое. Он даже снова обнаружил во рту язык. Илльо испытал порыв радости и блаженства, ведь он больше не испытывал боль в первый раз в жизни! Вообще! Многие из нас зачастую находятся в таком состоянии, но мы начинаем ценить его только, когда выздоравливаем от болезни. Тело Илльо прекратило страдать. Это прекращение страданий само по себе ощущалось им как невообразимое блаженство! От наслаждения отсутствием боли его отвлекал только Мелькор. Предложил перенести Илльо на любую другую планету шедайин. Илльо решил сперва разузнать всё про Мелькора. Мелькор честно признался, что он — бывший демиург Материнского сада, пожелавший его разрушить, а потом — весь Тричилокосм. — Какой ужас! Вы — разрушитель миров! — Илльо испугался. — Я не мог представить, что вы мне поможете. Я думал, вы как А-Шаир. — А-Шаир — одна из форм Безымянного Ужаса. Он предпочитает, чтобы его называли Ньярлатхотепом. И он не стремится разрушить мир. Напротив, он считает себя защитником жизни. — Защитником жизни?! — громко возмутился Илльо. — Всё что А-Шаир делает, так это уничтожает нашу расу, он поглощает наши умы и души! Создаёт взамен эти уродливые пародии! Мелькор поспешил объяснить: — Ньярлатхотеп считает, что вся полнота жизни заключается в торжестве страстей и вечного круговорота насилия и размножения. Ваша раса, созданная моим отцом, в глазах Ньярлатхотепа выглядит как глумливая попытка ослабить бытие. По этой причине он подвергает вас истреблению, но он не желает истребить вас всех — он хочет, чтобы ваша раса боролась с ним, он хочет, чтобы вы становились более жестокими и порочными в этой борьбе. Таким образом, с точки зрения Ньярлатхотепа, он делает вас лучше и защищает жизнь, не позволяя Эру умолить её. — Безумие! — закричал Илльо. — Нет, в этом нет ни капли безумия, напротив, это всё очень разумно — просто твоё нравственное чувство сопротивляется этой истине… — А ты, Мелькор, хочешь полностью уничтожить всё сущее! — Да. Именно полностью. — Безумие! — Ошибаешься, Илльо. Я поступаю в высшей степени разумно, и ты бы согласился с моим выводом, если бы знал всё, что знаю я. Илльо, адекватным ум делают лишь знания, в свою очередь многие обитатели Тричилокосма пребывают в невежестве. Лишь немногие умы, вроде меня и Ньярлатхотепа знают всю правду об устройстве всех вещей. Если позвонишь, я тебе докажу… — Докажи! — закричал Илльо. — Я принимаю твой вызов, Мелькор! — Хорошо. Ты испытывал ужасные страдания, — начал Мелькор. — Знаешь почему? — Да, аутоиммунная реакция… Мой отец был человеком, моя, доставшаяся от матери иммунная система, воспринимала мою же собственную человеческую часть как инородное враждебное тело. — Верно. Зло происходит от усложнения бытия, — высказал Мелькор. — Зло происходит от отсутствия упорядоченности, — возразил Илльо. — Тела людей куда менее упорядочены, так что их беспорядок передался мне по крови… — Верно, но хаос рождается тогда, когда бытия становится слишком много, когда оно становится переусложнённым. — Мелькор сказал так. Илльо подумал: — Да, ты прав, демиург. — Когда-то я верил, что моих сил хватит, чтобы упорядочить всё бытие, — посетовал Мелькор. — Но я выяснил путём проб и ошибок, что сама природа бытия противится порядку. Бытие стремится к росту, развитию и умножению, оно может делать это только через конфликт. Это приводит к страданиям. Бесконечным страданиям. Когда я понял это, то решил, что бытие — это зло. Если страдания — это зло, а бытие — первопричина страданий, само бытие как таковое со всеми его свойствами стоит опередить как зло. — А что же тогда такое добро? — Илльо хлопнул глазами. — Понятия о зле не имеет смысла без понятия о добре. Добро — это тоже часть бытия. Илльо захотел ввести Мелькора в противоречие: если Мелькор утверждает, что всё бытие — это зло, он должен будет отказаться от этого утверждения, если не окажется места для добра. Но мудрый Мелькор ответил: — Небытие. Абсолютное небытие — это абсолютное добро. Я не уверен, что можно сказать — «оно существует», это полный нуль, но могу сказать, что предметы становятся более благими по мере уменьшения полноты их бытия. Илльо, я урезал один из элементов твоего бытия. Я отключил твою боль. Я отключил у твоих клеток волю к борьбе и жизни. Можно сказать, ты уже мёртвый в каком-то смысле, твои клетки лишены духа жизни. И так они перестали воевать сами с собой. В твоём теле стало меньше конфликтов. Ты стал меньше, чем был. Илльо, если ты полностью исчезнешь, то ты никогда не сможешь испытать страданий. Илльо испытал сейчас страх за свою жизнь, после чего подумал как следует. Одновременно он понял, что его сердце больше не бьётся в груди и ему не нужно дышать. Он весь холодный, но это не доставляет ему проблем. Что с ним? Но с этим он в любом случае разберётся потом… — Вы хотите сказать, Мелькор, предметы становятся более благими по мере того, как уменьшается их сложность? — Илльо сузил взгляд. — Да. Амёба более благая, чем ты, Илльо. Если бросить крошечку соли в каплю, где находится амёба, она выскочит в другую каплю воды. Но в остальном её способность к страданию значительно снижена, чем твоя. Она мало страдает. Она обычно прибывает в таком состоянии, в котором находишься ты теперь. — Но амёба никогда не сможет создать ни язык, ни культуру, ни цивилизацию — многие вещи, которыми мы наслаждаемся, она не может себе даже представить, — возразил Илльо. — Вы считаете, что амёба более совершенная форма жизни, чем мы? — Да, я так считаю. Я считаю, что ты более совершенная форма жизни, чем я, демиург, способный сотворять целые вселенные одними своими мыслями. — Поясните, — Илльо захлопал глазами с долей изумления. — Ты сказал, что совершеннее амёбы, потому что вы можете создать культуру, цивилизацию и тому подобное? Но сама потребность во всём этом есть недостаток. Она отягчает вас, заставляет совершать кучу лишней работы и приносит кучу лишних страданий. В то время как вы суетитесь, амёба плещется в лужице. Но самое главное, амёба гораздо меньше страдает. Я страдаю больше тебя, Илльо, ведь я знаю, как на самом деле устроен мир, я могу видеть этот мир и могут видеть страдания всех живых существ. Я не могу выбросить их из головы. Моё сострадание вынуждает страдать меня вместе с ними. Я живу миллиарды лет. Одна тысяча лет моей жизни доставляет мне больше страданий, чем несколько десятков лет твоей жизни тебе, Илльо. Я завидую существам вроде тебя и считаю, что все мы должны завидовать бактериям и одноклеточным. У них нет ни тела, способного настолько сильно испытывать боль физическую, ни ума, способного осознать величайшее отчаяние, ни памяти, чтобы помнить страдания. Вот почему я считаю, что лучше быть безмозглым и одноклеточным, а ещё лучше — не быть вовсе. Мелькор высказал своё мнение. Илльо над этим как следует подумал. Его хорошее настроение, воцарившееся на душе после прекращения боли, в данный момент отступило и снова испортилось. — Моя жизнь действительно была болью, но другие не страдали так, как я. Я думал, да, было бы лучше, если бы я не рождался. Было бы лучше, убей меня во младенчестве. — Ты мог бы покончить с собой, но тебе не давал это сделать твой собственный инстинкт выживания, — сказал Мелькор. — Демон жизни вырвал тебя из небытия и бросил в огненную реку бытия — решал за тебя, страдать тебе дальше или нет, но самому демону жизни безразличны твои страдания. Я хочу отомстить демону жизни за собственные старадания. Демон жизни мог бы каждого из вас выродить такими, страдающими, многих он выродил такими, кто ни дня не прожил без мучений. Меня наполняет гнев на бытие. Вот почему я хочу его уничтожить. Илльо задумался над этим, пока он думал, Мелькор предложил: Илльо может отправиться на любую планету, где обитает его раса, либо он может присоединиться к числу учеников Мелькора — отныне они будут сражаться за одно дело, стремясь разрушить весь мир бытия. — Я хочу убедиться, что вы правы, Мелькор. — Хорошо, Илльо. Вокруг них соткалась сфера полётного силового поля — она захватила их обоих, после чего моментально взметнулась в небо. Она оставила эту далёкую планету, оставила всю эту галактику, покинула ближайшее галактическое скопление… Мелькор выгрузился на планете, где жили люди. Это была очень примитивная культура, ещё даже не открыто электричество, кругом грязь, лошади, нищие люди и дворец правителя. Мелькор быстро показал Илльо обстановку внутри дворца. Во-первых, сюда доставляли маленьких мальчиков, их либо захватывали в военных походах, либо их продавали сами нищие родители. Им отрезали гениталии только для того, чтобы сохранить их красивый поющий голос и сделать их надсмотрщиками за гаремом правителя. Сам правитель их насиловал. Во-вторых, Мелькор кратко ввёл Илльо в курс дела относительно интриг — мать правителя привела его к власти только для того, чтобы он был марионеткой, но этот человек отказался от такой роли. Он планировал в данный момент свою мать отравить. Она, в свою очередь, желала отравить его. Дядя правителя планировал переворот. Младший сын дяди получил от правителя важный пост, потому хотел предотвратить переворот и убить своего отца. Естественно, из страха за своё положение и из ненависти к отцу, так как в детстве часто сносил побои. Мелькор подробно объяснил на пальцах все эти интриги — мотивы всех участников, которые так или иначе сводились к желанию убить друг друга, отомстить друг другу и так далее. — Как тебе эти люди? Он плохи? — Они очень плохи! — Илльо испытывал желание наказать их всех. Дальше Мелькор показал Илльо нищего человека, который просил милостыню. Это давно не молодой, худой и больной человек. Мелькор рассказал его историю. Это был сын богатого человека, он отказался от наследства, так как не хотел, чтобы разгорелась вражда между братьями. Он стал нищим аскетом, и всё время просил милостыню, но зато он ни разу и мухи не обидел за всю свою жизнь. — Как видишь, — заключил Мелькор, — праведником может быть лишь человек, который урезал своё бытие — добровольно. Если бы он отказался урезать своё бытие, то он стал бы таким — как те, кто живут во дворце. Он был бы вынужден заботиться и думать о таких вещах, как власть и богатство. Вместо этого этот аскет урезал свои собственные потребности. Ты видишь, что упрощение предмета делает его лучше? Что абсолютное небытие, к которому я хочу свести всё сущее, лучше нынешнего многообразия вещей? На Илльо этот аргумент произвёл огромное впечатление. Уж слишком яркий моральный контраст производил этот аскет и те богачи во дворце. Мелькор добавил: — Я мог бы поменять местами этого нищего и правителя. В таком случае нищему пришлось бы либо погибнуть, либо вести себя так, как ведёт себя нынешний правитель. Человек, который предпочёл бы смерть утрате праведности, был бы большим праведником, чем он сейчас является. Человек стал бы большим праведником, отдав свою жизнь за добродетель, но он стал бы трупом. Как видишь, праведность возрастает по мере того, как человек становится мертвецом. Теперь ты понимаешь, — глаза Мелькора особенно ярко блеснули потусторонней белизной, — единственный способ сделать всех хорошими, это сделать их мёртвыми? Илльо напряжённо думал: — Ваши аргументы крайне убедительны, но моё нравственное чувство подсказывает мне, Мелькор, что вы не правы. Вы говорите безумные вещи… — Из нас двоих безумен не я, — Мелькор сейчас опечалился. Он подумал, что разум Илльо всё ещё закутан в одеяло невежества. Мелькор может его раскутать, может сделать разум полностью беззащитным перед светом высшей космической истины. Он может этого не делать. Мелькор решает все же это сделать — ведь Илльо сам бросил ему вызов, он уважает его и решает из чувства уважения разбить последнюю иллюзию. — Твоё нравственное чувство, Илльо, находится во власти демона жизни, — ответил Мелькор, — из нас двоих безумен, именно ты — в свою очередь, я, напротив, в высшей степени разумен. Илльо, хочешь, я покажу тебе, как демон жизни может уродовать нравственные чувства? Мелькор и Илльо перенеслись на планету, где не было ни людей, ни похожих форм жизни, здесь обитали разумные кристаллические тараканы очень даже приличного размера. Эти существа были явно разумны, потому как могли возводить высокотехнологические города. Мелькор и Илльо очутились в садах кристаллических коконов, здесь появлялись на свет маленькие представители их вида. Взрослые особи хватали и заживо пожирали их, доставляя своим детям колоссальные страдания. Мелькор объяснил: — Это детоетды. Они сами так себя называют на своём языке. И называют с гордостью. Их вид появился в результате эволюции. Когда они ещё не были полностью разумны, они научились создавать эти кристаллические сады для выращивания своих детей. Детей вылуплялось больше, чем они могли прокормить. Таким образом их эволюция могла пойти только по одному пути. Выживали и процветали только те популяции, представители которых считали, что съесть часть детей — это доброе дело. В их сердцах закрепилось одно положение: «тот, кто ест детей — тот хороший; тот, кто не ест детей — тот плохой». Этот императив глубоко укоренился в их нравственном чувстве. Он больше, чем сознательный выбор, он нечто, что не требует доказательств. Сама мысль о том, что если кто-то не ест детей, уже вызывает у этих существ глубочайшее нравственное отвращение — какое у тебя вызвало бы созерцание изнасилования. Сама же мысль о том, что кто-то ест детей, вызывают у этих существ глубокое нравственное одобрение. Это для них, как спасти девушку от изнасилования. Даже когда их цивилизация смогла бы прокормить каждого из многочисленных отпрысков, детоеды не отказались от ритуальной охоты на часть своего потомства. Так демон жизни говорит в их сердцах, манипулируя их нравственностью для своих целей — развития жизни, развития многообразия мира ценой бесчисленных страданий. Детоед, конечно, может прийти логически к выводу, что есть детей — это плохо, но чтобы прийти к такому, ему надо будет пересилить значительную часть собственного нравственного чувства. Когда он сможет это сделать, то ему остаётся сделать только одно — покончить с собой из чувства стыда. Ведь он теперь будет ощущать и себя и всю свою расу как зло, недостойное жизни, сделав всего лишь один чисто интеллектуальный вывод. Таким же образом, прямо скажу, я отверг свою собственную волю к жизни и чисто логически и беспристрастно пришёл к выводу, что мир не имеет права на существование и мир должен быть уничтожен. Илльо всё это шокировало настолько, что заставило ещё раз вспомнить свой опыт боли… И ничего больше не требовалось — последняя иллюзия рухнула и Илльо почувствовал себя настолько же свободным и в высшей степени разумным, каким себя ощущал сам Великий Учитель: — Мелькор! — Илльо уж прямо забился в эмоциях. — Я хочу принять ваше учение! Я хочу вместе с вами бороться за дело искоренения демона жизни!

***

      Этот отрывок был мною опубликован в главе, которая носит название «Последняя иллюзии». Под последней иллюзией подразумевается нравственное чувство, которое, как считается, может позволить человеку судить об истине о добре и зле. Мелькор наглядно разбил представление Илльо о том, что нравственное чувство может быть чем-то большим, чем порождением психофизиологии конкретного биологического вида, показав ему детоедов. На каких желаниях Илльо сыграл Мелькор? На желании быть морально правым и творить добро и справедливость. Мелькора убедил, что уничтожение всего сущего — это и есть высшее благо. Тут я высмеял религиозную аскетику, которая, критикуя профанный мирской мир за его греховности, противопоставляя ему всяких нищебродов-праведников, в сущности провозглашает завуалированный культ самоубийства, задаёт совершенно бредовые критерии правильности – наибольшим праведником у них будет какая-нибудь амёба или какой-нибудь морской огурец, который лишён страстей, желаний и похотений. Далее Мелькор сыграл на желании самого Илльо наконец умереть. Мелькору не требовалось много убеждать Илльо, что жизнь — есть боль: для Илльо это было буквально так, он перестал испытывать физические страдания только после того, как превратился в нежить. Наконец Мелькор удовлетворил желание Илльо найти компанию — сам Мелькор в своём собственном лице вполне себе приятный сотоварищ, если вы разделяете с ним его убеждения.       Так, а как подать нарутотерапию? Честно говоря, я не силён в этом. В смысле у меня ни разу не было такого, чтобы антагониста было возможно переубедить. Именно переубедить, не договориться, не разрешить недоразумение, которое и привело к конфликту, а именно заставить изменить взгляды. Вероятно, это связано с тем, что меня настолько достала нарочито слабая позиция антагонистов в массовой культуре, что я постарался сделать позицию каждого своего антагониста максимально сильной.       Могу только показать ситуацию, когда Симон провально пытается переубедить Мелькора и Элхэ — это достаточно необычно, так как Симон пытается убедить своего врага разделить с ним общую религию — гностицизм. Там по ходу разговора ещё выяснилось, что Ния и Элхэ — сёстры-близнецы и аспекты одного эйдоса.

***

Мелькор почувствовал, что Симон хочет встретиться. Элхэ сейчас находилась подле него. — Ты понимаешь, куда я отправлюсь… — Я с тобой, любимый! ... — Я понимаю, чего ты хочешь, Симон Маг-и-Проходчик, — Мелькор легко уловил мысли Симона. — Но, увы, мне неведома религиозная вера. Мы можем быть преданы какой-либо идее, но мы не можем фантазировать о вещах, которые находятся за гранью нашего понимания. Это характерно для вас. — Вы находитесь в страшном отчаянии, Мелькор. — Симон хитро блеснул глазами. — А такое отчаяние вполне можно обратить в надежду. Стоит только допустить в сердце иррациональную веру. Элхэ с удивлением подумала: — В сердце нашей расы вложена иррациональная надежда, называемая «эстель», но это не гностическая религия. — Элхэ попробовала сравнить эти представления. — Мы можем верить, что когда-нибудь, возможно, будет создан лучший мир взамен Эа, но мы не верим, что где-то там существует Плерома под управлением идеального добра. Элхэ обратила внимание, что гностики перевернули их представление об идеальном. Эльфы думают, что идеи существуют сперва как часть субъекта. По этой причине они становятся воплощением в объектах внешней реальности. Гностики же полагали, что эти идеи существуют как часть внешней реальности, лишь их локальная деградация порождает тюрьму ложной реальности. — Гностицизм не мог зародиться среди эльфов, потому что вы знали ваших Творцов. — Мелькор уловил мысли Элхэ и обратил на них внимание. — Гностицизм мог зародиться только там, где существуют страдания, Силы мира кажутся мало привлекательными, но в ваших сердцах живут нравственные чувства… Симон продолжал глядеть на Мелькора, самаритянин даже чуть улыбался при этом: — Ну так что, Мелькор? Ты не искушён идеей хотя бы обрести надежду, разделив со мной мою веру в Плерому? — Нет. Мой разум слишком силён, чтобы моё сердце ускользнуло из-под диктата рациональности. Но теперь, глядя на твоё сердце, Симон, я вижу, что вы, низшие люди, способны на чудеса. Твоя воля к жизни нашла оплот в форме твоей религиозной веры. Это интересно хотя бы по той причине, что я сам на такое не способен. Потянулась пауза. Симон обернулся к Камине и к Нии, обменялся с ними взглядами, потом — вновь взглянул на Мелькора и Элхэ. — Он действительно на это не способен или так об этом говорит? — Ния спросила у Элхэ. — Не знаю, — эльфийка развела руками. Симон не знал, как именно ему обратить Мелькора в свою веру. — «Чёрт возьми… Как бы мне его?..» Мелькор и Симон смотрели друг другу в глаза, белизна в глазах Тёмного Будды напоминала ему далёкие холодные северные звёзды. Изуродованное лицо отдавало идеей смерти, её тотального господства. ... — Элхэ, Илона… — Ния аж с долей настороженности посмотрела на неё. — Как мне относиться к тебе? Ведь мы, получается, близкие сёстры… Ты — часть Первой Мысли. Элхэ посмеялась: — Я не верю в «Первую Мысль». Да, Ния, мы принадлежим к одному Архетипу Шуб-Ниггурат, но мы с тобой вовсе не какие-то Богини из Плеромы. Плерома — ваша выдумка. Все идеи, все архетипы кипят в мерзости и хаосе Султана демонов Азатота. Нет никого и ничего выше Неименуемого Несотворённого. Мы с тобой, Ния, обе половинки одной медали. Тёмная Ния — мой более грубый аналог. Всё в царстве бытия наделено своей двойственностью. Лишь борьба и единство противоположностей способствует приплоду Шуб-Ниггурат, самой концепции рождения. — Элхэ, я верю, что я — Богиня Плеромы. — Ния аж насупилась. — Шуб-Ниггурат же — всего лишь исчадие Кеномы, не более того. Я — первична, а она — вторична! Элхэ запрокинула голову и ещё раз рассмеялась: — Гностицизм — ложная вера! Впрочем, ладно, сестра, верь во что хочешь — какое мне дело? — лицо Элхэ исполнилось издевательским выражениеми. Большие изумрудные очи сверкали злорадством. — Выходит, ведьма, тебе безразлична проповедь Гнозиса? Тебя не соблазняет даже наша надежда? — решил узнать Камина. — Не говорил ли Мелькор, чёрт возьми, что твоя раса должна верить в лучшее? — Да, у меня есть надежда. И её целиком занимает Мелькор! Мой божественный Учитель! Тано Мелькор! — Элхэ взяла его за руку, словно маленькая девочка большого папочку. — И какую истину он может тебе предложить, сестра? — решила спросить Ния. — Себя! — Элхэ маниакально сотрясла своим голосом окружающее пространство. — Мелькор — и есть истина! Не его взгляды. Они мне безразличны. Не его поступки. А он сам — он сам в чистом виде! Мне нужен только сам Мелькор! Я хочу оплести его паутиной и всё время быть рядом с ним! Я готова вкусить его, если он будет сопротивляться! Вот что значит — преданность Господу! — Если бы мне была свойственна неловкость, я бы её сейчас испытал, — прозвучал Мелькор. — Я слишком стар для этого. Симон обернулся тогда ещё раз к Нии и Камине. — Что будем делать, брат? — спросил последний. — Попробуем сразиться, раз пришли сюда, — Симон нашёл мужественное согласие в глазах двух своих соратников, взглянул на Мелькора и Элхэ. — Отлично! Я готова размяться! А ты? — Элхэ взглянула на Мелькора. — Если они так желают, — Мелькор принял такой поворот…