Наше уродство — Ваша вина

       — С чего всё началось?       — С чего?..       Блондинка делает последний затяг и тушит сигарету о край стола, бросив окурок в переполненную стеклянную пепельницу. Нервно стучит по деревянной поверхности сломанными ногтями с потрескавшимся на них чёрным лаком, словно пытается вспомнить что-то давно потерянное. Что-то, что хотелось бы запереть в шкафу и не доставать никогда. Наручники, надетые на запястья, неприятно звякают при каждом движении, действуя на слуховой аппарат её собеседника, терзающего себя мыслью отключить на нём чёртов звук.       — Не хотите говорить? — мужчина, сидящий напротив, наклоняется вперёд и протягивает белоснежный платок, который девушка едва разглядела через слипшиеся от слёз и туши ресницы. Лёгкое касание огрубевших тонких пальцев к загорелой ладони Такахато заставляет невольно вздрогнуть. Руки девушки были невероятно холодны.       — У меня всё равно нет выбора, — усмешка, и уголок губы окончательно рвётся, смешиваясь с оттенком размазанной алой губной помады. Вытерев кровь чистой тканью, она брезгливо бросает её на папку с личным досье.       — Вы можете мне довериться.       Лицемерная улыбочка вызывала лишь отвращение, но этот адвокат был единственным проводником к менее суровому приговору. Надежда, хоть и едва уловимая, что их с братом признают невменяемым и отправят в больницу этого захудалого и мерзкого города. Ведь куда лучше сидеть в грязной палате, обитой войлоком, чем задыхаться под телами грузных сокамерников, вжимающих твоё лицо в вонючую от пота подушку.       От мыслей об этой участи запершило в горле, но после каждой попытки откашляться сломанные рёбра и нос безумно ныли от боли, а засохшая кровь над губой неприятно стягивала кожу. Спасибо полицейским, над этой красоткой они постарались на славу.       Девку было не жалко. Даже глядя на её совсем детское лицо, болезненного зеленоватого оттенка, и беспомощный взгляд загнанной в угол жертвы, её он совсем не жалел и не очень уж хотел защищать.       Причин согласия было всего две — интерес и деньги. Объяснять что-либо дальше просто бесполезно. Но тот факт, что её брата попросту боятся выпускать из камеры и держат на морфии, только играл с любопытным разумом мужчины. «Что» они такое, и как такое вообще возможно? Два вопроса и две цели. Разобраться в этом хотелось как можно скорее.       Да, он профессионально улыбнётся, как и всем остальным клиентам. Изобразит доверчивое лицо, чтобы люди более охотно рассказывали ему самые интимные и грязные подробности своих секретов, которые вскоре будут блистать на заголовках газет. Он поведает суду историю о её нелёгкой участи, несправедливости судьбы и расшатанной психике. И наплевать, что он сам не верит своим словам. Главное, чтобы верили остальные.       — Мы родились в небольшом городке сельского типа, — наконец заговорила девчонка, дрожащими руками доставая из пачки очередную сигарету. — Родители знали, что родятся сиамские близнецы, поэтому не испытали сильного шока, когда появившиеся на свет младенцы были срощены в области живота. Благодаря деньгам отца, уважаемого в Токио, нас оперировали спустя год. Так что о тех временах я помню только по фотографиям. На самом деле, вид был просто ужасный.       Она усмехнулась, поднесла сигарету к губам и затянулась. Продолжала разговор уже на выдохе, заполняя маленькую душную комнату белым туманом:       — Знайте, в интернете сейчас часто мелькают фотографии различных уродов, с подписями типа: «Вас ждёт ваш собственный цирк». Так вот, мы бы идеально вписались в подобное заведение.       — Полагаю, над вами издевались? — шатен решил ускорить процесс разговора, так как девушка отклонялась от темы.       — Да нет, — она с трудом пожала плечами, посмотрев куда-то в сторону. — Наша семья была слишком влиятельной, поэтому всё проходило в полной конфиденциальности. Хотя, может именно высокий статус и погубил наши жизни.       — В каком смысле?       Резко уставившись прямо в карие глаза Такахато, она наклонилась немного вперёд, так что мужчина мог почувствовать запах сильного перегара, и выдохнула ему прямо в лицо:       — Мой отец сдох из-за собственной жадности. Сдох сам и потянул всю семью вслед за собой. Благодаря ему сейчас я сижу здесь и смотрю на ваше мерзкое еблище, от которого хочется блевать…       Этот вечер выдался не самым благоприятным для столь долгожданной поездки. Дождь моросил уже больше часа, окрашивая грязный асфальт в чёрные цвета, а холодный ветер только усиливал озноб от и без того холодных капель. Полная луна отражалась в лужах, создавая необычные переливы красок, особенно когда какой-то прохожий случайно наступал в это небольшое «озерцо», будоража гладь воды.       Подняв голову, я подставила руку под потоки воды, ощущая, как они скользят сквозь пальцы и заползают под шерстяную ткань рукава. Неприятно, но, признаю, невероятно завораживает.       Пока мы стояли на перроне, поезд продолжал гудеть, оповещая всех о скором отправлении, но люди не торопились садиться в вагоны. Кто-то из них искал документы, кто-то покупал еду в ближайшем ларьке, а кто-то, к слову — дети, бегали прямо по лужам, не обращая на крики взрослых никакого внимания. Но, даже несмотря на весь этот шум — это место казалось умиротворяющим и таким родным.       Когда холодные грубые пальцы коснулись моей ладони, я невольно вздрогнула и обернулась. Он смотрел на меня сквозь толщу ливня, отрешённый, усталый и озлобленный. Мальчик, что так похож на меня. С теми же эмоциями и тем же лицом. Ведь и я не помню, когда последний раз улыбалась.       — Идём, — сказал он, посильнее сжав мою окоченевшую от холода руку и переплетая наши пальцы.       Кивнув, свободной рукой я взяла небольшой чемоданчик, где находилось скудное количество нашей одежды, несколько книг и две пары обуви. К сожалению или счастью, это всё, что у нас было. Остальные вещи, которые могли пригодиться на первое время, были в его портфеле и небольшом вещмешке, надетом через плечо.       Несмотря на отсутствие зонта и усиливающийся ливень, мы не торопились поскорее добраться до дома. Мне хотелось насладиться каждым моментом свободы, не терять ни мгновения и наконец осознать, что теперь мы принадлежим только себе. Сделать вдох полной грудью, заполняя лёгкие кислородом, и упиться запахами дождя и сырой листвы.       Как раз заканчивалась асфальтированная дорога. Постепенно она сменилась узкой тропинкой, по бокам обрамлённой цветами и аккуратной, словно подстриженной, травой. Из-за длинной юбки, пропитавшейся влагой и прилипающей к ногам, идти стало куда трудней, да и ноги скользили по отсыревшей земле, но я решила не показывать вида, хоть и немного отставала.       Всю дорогу мы молчали. Он думал о чём-то своём, иногда поглядывая на меня с какой-то тревогой, не свойственной ему в обычной манере. А возможно, он боялся за нас обоих. Ведь шансов не было с самого начала, но мы, как самоубийцы, всё равно продолжали бороться.       Вдалеке уже показались небольшие деревянные дома, мило украшенные клумбами. Соседей видно не было, но в окнах приветливо горел свет. В деревянной беседке одиноко курил сутулый старичок, в то время как его пёс несмело топтался у порога и ждал хозяина. Лен хотел было попросить у него сигарету, но решил, что лучше не начинать знакомство именно так.       — Почти пришли, — брат резко ускорил шаг, потянув меня за собой. Я пыталась не упасть, но юбка упрямо путалась в ногах, мешая свободному передвижению. Засеменив ногами, я крепче ухватилась за его ладонь, чтобы более-менее держать равновесие, и даже смогла поравняться с ним, а не плестись позади.       Один из домов, к которому мы так стремительно приближались, одинокий и всеми забытый, был домом из нашего прошлого. Земля, усеянная сорняками, выбитые окна и проломленная крыша буквально кричали — «Он непригоден для жилья». Но Лен, не останавливаясь, направлялся прямо внутрь, упрямо ведя меня за собой. Влажная трава неприятно щекотала пальцы в сандалях на босую ногу, а юбка назойливо цеплялась за коряги. В этот момент мне хотелось только поскорей оказаться внутри, но, как оказалось, это было глупым желанием.       Изнутри помещение оказалось таким же уродливым, как и снаружи. Так же холодно, грязно и сыро. В первую очередь я обратила внимание на протекающую крышу, сгнившие половицы, отсутствие мебели и наконец, свечи, которые должны были заменить нам свет. Ну, хоть что-то.       — Мы справимся, — словно прочитав мои мысли, решительно сказал Лен, скинув вещмешок и сняв с себя промокшую насквозь чёрную толстовку. — Это только временные трудности. Мы переживали и не такое.       Заметив, как он закатывает рукава на рубашке, я поставила чемодан и также закатала рукава вязанной кофты, после чего мы принялись закрывать прорехи в окнах первыми попавшимися досками. От холода у меня немели пальцы, но я не решилась сказать об этом. Сегодня не тот день, когда позволено жаловаться. Он продолжал работать в сырой одежде, поэтому и я не стала ныть о том, что липкая ткань неприятно холодит кожу. У нас не так много чистой одежды, чтобы пачкать её в пыли, да и утеплить дом нужно было как можно скорее.       К счастью, я нашла пару вёдер, чтобы подставить их под те места, где капала вода, и более-менее прибралась в доме, создав вид обитаемого людьми места. Крыс и тараканов мы не боялись, поэтому отнеслись к пробегающей мимо живности с лояльностью. Лен хотел убить одного насекомого, но решил, что проще потом будет протравить всех сразу.       Сев на пол, он поставил одну из заранее подожженных свеч рядом с собой и достал из рюкзака два спальных мешка, расстегнув оба до конца и использовав один, как простынь, а второй в качестве одеяла.       — Воды тоже нет, так что придётся как-то переждать ночь, — он начал разговор, попутно доставая из чемодана чистые сухие вещи. — Завтра съезжу и попрошу подключить. Не удивительно, что здесь всё так изменилось.       Да, не удивительно. Родителей не стало, когда нам было ещё десять, и мы не могли вернуться сюда вплоть до совершеннолетия. Сейчас от тех воспоминаний осталась только эта развалина, именуемая домом.       — Переодевайся.       Как всегда, он отдавал приказы грубо и без шанса на оспорение. С его женственным лицом и мальчишечьим голосом это могло звучать куда нежнее. Но он настолько отточил манеру речи и выражения эмоции, что даже обычные просьбы казались строгими указаниями.       Поймав брошенную в руки пижаму, я, немного замешкавшись, сняла с себя липкую отяжелевшую одежду, с громким хлюпаньем приземлившуюся на деревянный пол, куда вскоре отправилось и нижнее бельё. Я знала, он смотрел на меня. Знала, что изучал каждую часть тела, освещённую только огоньком нескольких свеч. Знала, как блестят его глаза каждый раз, как я обнажаю грудь или ноги. И именно из-за этого блеска. Из-за этой похоти, нас считали изгоями.       Хлопковые штаны и рубаха казались воздушными, особенно после колючих шерстяных вещей, испорченных дождём. Но от дрожи всё равно не избавиться, сказывается отсутствие отопления.       Лен тоже успел переодеться, но, в отличии от меня, он надел нижнее бельё. Возможно, он забыл мне его дать, а возможно, просто не захотел. Я редко решаюсь сказать что-то против, потому что иначе будет только хуже.       Надев штаны неприятного болотного цвета, он накинул кофту от этого костюма на мою сырую голову. Подняв на него удивленные глаза, я едва раскрыла рот, чтобы спросить о его действиях, но не успела.       — Пока нет полотенец, придётся обходиться этим, — ответил он, сев напротив и скрестив ноги. Пальцы блондина неумело вытирали тканью мои короткие светло-русые волосы, капли с которых продолжали катиться по шее, ускользая между до сих пор несформировавшихся грудей. От этого тело покрывалось гусиной кожей, но я, как всегда, не решилась об этом сказать.       И снова тишина. Гробовая тишина, о которой мы так давно мечтали. Нас не бьют, не осуждают, не кричат. Теперь о тех временах напомнят только наши тела, располосованные шрамами и ожогами. Говорят, к боли не привыкают. Но кому, как ни нам, знать, что её проще принять, чем бояться.       Попытавшись отвлечься от дурных мыслей, я посмотрела в его голубые глаза, отрешенные, будто душой он был совершенно в другом месте, двигая руками чисто машинально. Смотрела на его бледные руки, неаккуратно зашитые в области предплечья и кистей. Сразу вспоминается 14 мая и колючая проволока. Ожог от окурка прямо под правым глазом — 28 ноября, и свежая рана на худощавом бледном животе — 2 августа, как раз перед нашим уездом. Остальные, менее заметные синяки и ссадины, можно было даже не принимать во внимание.       — Хватит так пялиться, — очнувшись от размышлений, Лен замер, из-за чего рукав кофты скатился на мой нос. — Не говори мне, что ты снова думала об этом.       — О чём?       Наконец брат посмотрел на меня, и выражение его лица изменилось. Так происходит каждый раз, как он видит безобразные разрезы на носу и щеке, которые я обычно прикрываю пластырями.       — Сама знаешь.       — Ведь ты тоже думаешь.       — Это совсем другое.       — И в чём же разница?       Он замолчал, не найдя ответа. Снял кофту с головы и небрежно бросил рядом с собой. Снова пробежался длинными пальцами по бинтам, покрывающим мои запястья, явно такими неприятными сейчас на ощупь.       — Прости. Я снова веду себя несдержанно, — светлые брови изогнулись в сочувствии, когда он убрал прядь моих волос за ухо, оглядывая свежий синяк от укуса. — Теперь, когда мы начинаем новую жизнь, я постараюсь быть обходительнее.       Эти слова бесполезно принимать всерьёз. Он знал, что я позволю ему всё, что желает столь извращённый разум безумца. Он даже знал о том, что мне не нужны его извинения. Не обязательно быть психологом, чтобы понять — Лен наслаждался моей болезнью, моей зависимостью. Возбуждался только от одной мысли о том, что является моим богом и карателем. Является моим отражением… Да, пожалуй, эта больная фантазия самая излюбленная, так что все остальные просто меркнут на её фоне.       Затаив дыхание, брат приближается к моему лицу и замирает в нескольких миллиметрах от носа. Он ищет в моих глазах мольбу, я же пытаюсь вспомнить, когда он сошёл с ума. Когда мы сошли с ума.       Уверенно преодолев небольшое расстояние и впившись в обветренные губы, он схватил мою челюсть, заставив разжать зубы, и скользнул языком вглубь рта. В нос ударил запах воска от свеч и украденного из магазина одеколона, только усиливая ощущения нарастающего возбуждения. Мораль? В нас не осталось морали. Она была выброшена нахуй вместе с остатками совести и сочувствия.       Его поцелуи были такими же грубыми, как и действия. Влажный язык скользил по нёбу, зубам, переплетался с моим языком. Казалось, с каждым мгновением он только сильнее сдавливал мой подбородок, не позволяя сомкнуть губы. Больно, больно и приятно одновременно. Внутри я задыхалась снова и снова, стоило только остаться с моим Богом наедине.       Тонкая струйка слюны потянулась вслед за губами отстраняющегося Лена, разрываясь и капая на подбородок. Я уже не могла понять, тарабанит ли дождь по стеклу, или этот стук происходит в моей больной голове, потому что ни думать, ни слышать я уже не хотела.       — Не бойся, сегодня я не зайду слишком далеко, — тихо произносит он в ответ на немой вопрос в моих глазах, когда заставляет поднять руки вверх и стягивает рубашку. — Просто так будет проще согреться.       Я пытаюсь улыбнуться, но уголки губ предательски дрожат. Тянусь к нему, привставая на коленях, целую в висок, лоб, щёки. Зарываюсь пальцами в сырые волосы и утыкаюсь носом в макушку, вдыхая запах малинового шампуня.       Руки Лена были холодными, поэтому, когда он только едва прикоснулся к моим соскам, они тут-же напряглись, в то время как кожа опять покрылась мурашками. Уткнувшись в ложбинку меж груди, он тихо, почти неслышно произнес:       — Обещай, что если мы сдохнем, то только вдвоём.       — Разве у меня есть другой выбор?       — Ты даже не подумала, дура.       — Мне и не нужно.       Взяв лицо брата в ладони, я приподняла его и поцеловала с той нежностью, на которую только была способна, хоть и понимала, что в нашем мире ласка была самым ненужным ощущением.       Лен всегда оставался ребёнком. Озлобленным на мир, избалованным и жестоким ребёнком, забирающим все игрушки, которые только пожелает. Поэтому он мог трогать меня везде, где хотел. Кусать и рвать тело на части, потом целовать и снова кусать. Пока он рядом и я чувствую его телом и душой, ему позволено всё, включая пытки и безграничное насилие. Обидно это признавать, но даже если он однажды решит избавиться от меня, я не смогу сказать «Нет».       Сломанная нервная система и животные инстинкты уже давно завладели его телом. В то время как я жалела себя и пряталась, он оттачивал каждый навык, каждое движение и каждое из чувств. Свихнулся ли мой брат? Несомненно. Но ещё ужасней то, что я любила его — любила психа, с которым мы когда-то делили одно чрево.